[С.Н.Булгаков]  |  [«Еврейский вопрос»]  |  [Библиотека «Вехи»]

С.Н.Булгаков

РАСИЗМ   И   ХРИСТИАНСТВО*

1.

РАСИЗМ   В   ОТНОШЕНИИ   К   ХРИСТИАНСТВУ

 

Все великие и творческие нации в истории имели и имеют и свое особое самосознание, в этом выража­ется их "национализм". Современный "расизм" есть одна из его разновидностей, имеющая свои особые характерные черты, которые в своем контексте слага­ются в целое мировоззрение, действенную идеологию. Его главным идеологом является в настоящее время А. Розенберг, книга которого "Миф XX века" имеет распространение уже в 900 000 экз. и выражает собой, очевидно, господствующее в настоящее время мировоззрение и самочувствие немцев. Помимо своего литературного блеска и остроты, она заслуживает внимания именно как симптом духовного состояния, определяющего волю германства к гегемонии в мире. Именно в этом качестве она заслуживает самого серьезного внимания.

Розенберговский расизм есть философия истории, но, прежде всего, это есть религиозное мироощу­щение, которое должно быть понято в отношении к христианству. К существующим христианским исповеданиям — католичеству и протестантству (вос­точное православие здесь вовсе игнорируется, словно исторически как бы не существующее) - Розенберг относится с резкой критикой, которая, впрочем, применима и вообще к христианству. Прежде всего, в связи с крайним антисемитизмом, свойственным всему современному германизму, здесь утверждается полный разрыв Ветхого и Нового Завета, иудео-христианское происхождение нашей веры. Раз на­всегда "должен быть отменен Ветхий Завет как религиозная книга". Чрез это отпадает неудавшаяся "попытка последнего полуторатысячелётия сделать нас евреями". (603). Соответственная расправа произ­водится не только над книгами Ветхого Завета, но и с апостолом Павлом, который объявляется "Verfälscher des Evangeliums". (605). Поэтому "наши павлов­ские (paulinische) церкви суть по существу не христианские, но порождение иудейско-сирийских стремлений апостолов". (605). Вместе с ветхозавет­ными корнями христианства упраздняется, конечно, и вся новозаветная догматика, "магия" таинств, как и иерархия (благодаря которой "церковь стоит выше Христа" (161) в папизме). "Иисус" есть один из религиозных вождей наряду с предшественниками Его в других религиях, как, очевидно, и последую­щими. Его учение подвергается критике и ис­правлению, будучи проверяемо с точки зрения его соответствия германскому духу, как высшему критерию, именно — "любовь в смысле смирения, ми­лосердия, покорности и аскезы". Всем этим учением любви наносится ощутительный удар душе северной Европы. (155). "Не жертвенный агнец иудейских пророчеств, не распятый есть теперь действительный идеал, который светит нам из Евангелий. А если он не может светить, то и Евангелия умерли". (604).

"Старая сирийско-иудейско-восточная церковность сама себя развенчивает" (215); начиная с догма­тики, она вся должна быть пересмотрена и пере­менена в смысле германского христианства. "Идеал любви к ближнему должен быть безусловно подчинен идее национальной чести", и "никакое деяние немецкой церкви не может быть одобрено, если оно в первой линии не ведет к обеспечению народности". (608). Отвергается вообще абсолютный масштаб ценностей жизни, в частности отдельных человеческих личностей. (21). Соответственно этой общей переоценке христианства иначе восприни­мается в расизме и самая личность Иисуса. "Можно из Его изображений избирать различные черты. Его личность часто выступает мягкой и сострадательной, а потом снова резкой и суровой, всегда движимая внутренним огнем. В интересах властолюбивой римской церкви было выставлять подчиняющееся смирение как сущность Христа, чтобы получить себе возможно больше слуг, воспитываемых со­гласно этому "идеалу". Исправить это изображение есть дальнейшее неотложное требование немецкого движения к обновлению. Иисус является нам теперь как самосознающий господин (selbstbewußter Herr) в лучшем и высшем смысле слова. Его жизнь имеет значение для германцев, а не Его мучительное умирание... Могучий проповедник и гневающийся в храме, человек, который влек за собой и которому "все они" следовали, не жертвенный агнец еврей­ских пророчеств, не распятый есть для нас "das bildende Ideal, светящий нам из Евангелий". (604). "Любовь Иисуса Христа была любовью сознающего свое душевное благородство и свою сильную личность человека". Иисус жертвовал Собой "как господин, а не как раб". (622).

Неоднократно и по-разному повторяется утверж­дение, что "церковный Ягве (Иегова) теперь мертв, как и Вотан 1500 лет тому назад". (134).[1] Происходит победная борьба нового мировоззрения со старым, и знаком нашей эпохи является "отвращение от безграничного абсолютного" (21), трансцендентных ценностей... "Таковой конечной целью является христианизация мира" и его спасение через новое пришествие Христа (подобной же целью является и мечта о "гуманизировании человечества"), (ibid.). Оба идеала погребены в кровавом хаосе и новом порождении переживаний мировой войны (т. е. еще предыдущей). Историческое христианство, в Европу введенное римской церковью, имеет многие кор­ни. В частности, "великая личность Иисуса вскоре после Его смерти была нагружена и срастворена со всяческим изобилием переднеазиатских, еврейских и африканских переживаний" (74) и образ Иисуса слился с легендой о Chrestos. А это вдобавок еще соединилось с влиянием необузданного фанатизма Павла, проповедавшего международную всемирную революцию против Римской империи. Против такого Verbastardierung, Verorientalisierung und Verjudung христианство оказалось бессильно, даже духовное Евангелие Иоанна. Такова философия христианской истории Розенберга. Отсюда для него естественно заключить, что религия Иисуса должна быть исправ­лена и освобождена от проповеди смирения и любви к слабому. "Идея чести — национальной — является для нас началом и концом всего нашего мышления и действия. Она не терпит наряду с собой равноценного центра, какого бы то ни было рода" (514), в частности и христианской любви, которая истолковывается также лишь в смысле любви к чести. Такое учение приписывается и самому "Иисусу", чем оно освобож­дается от извращений и предстает в подлинном виде. "Все существо Иисуса было в противлении (Sich-Widersetzen), и за это Он должен был и умереть" (607), Его проповедь любви означает не исходящую из порабощения масс, эту "расслабляющую идею гумани­тарной любви римской церкви". (621). "Мы должны сознательно поставить идею любви ниже идеи чести, последней ее подчинить, как любви к чес­ти". (621). Она же приписывается и Христу. Поэтому является устарелым и символ креста, как распятия, и заменяется новым: das Hakenkreuz — свастика. Она знаменует уже не любовь Божию к творению, но "те, которые его созерцают, думают о народной чести, о жизненном пространстве, о национальной свободе и социальной справедливости и жизнеобновляющем плодородии". (688).[2]

Христианством, исправленным и дополненным, освобожденным от груза всей христианской догма­тики, тайнодействия и иерархии, Розенберг готов на­делить и "германскую" церковь нового типа, создание которой соответствует исканию северной расовой души (614-15) обрести "германскую религию будуще­го", "eine echte deutsche Kirche und eine einheitliche deutsche Volkskultur". (621). Это будет "новая религия народной чести", с "почитанием борющегося за честь народа солдата", это есть новое чувство жизни ново­го времени. Его пророком для Розенберга является Майстер Экхарт (наиболее пантеистический из всех немецких мистиков, однако здесь по-своему еще стилизованный) вместе с "закаленным в боях героем в стальном шлеме".[3] Можно спросить себя, что же означает эта "честь", которая становится высшим критерием жизни, даже выше любви, ибо последняя допускается лишь в одной своей разновидности, как любовь к чести. Это трудно определимое поня­тие, которое почему-то соединяется с идеей свободы (очевидно, лишь для носителей этой чести), может быть понято как сознание своей единственности и превосходства, присущих "северной" расе. "Честь есть духовный центр северного германского запа­да". (152). "Честь и свобода суть в последнем счете не внешние свойства, но сверх-временные и сверх­пространственные сущности" (218), некие духовные идеалы. Очевидно, здесь разумеется национальная гордость, расовое человекобожие, раса и кровь как высшая ценность. "Теперь пробуждается новая вера: миф крови, вера вместе с кровью вообще защищает и божественное существо человека. Вера, воплощенная в яснейшее знание, что северная кровь представляет собою то таинство (Mysterium), которое заменило и преодолело древние таинства (Sakramente)". (114). "Германская Европа одарила мир светоносным идеалом человечности, Menschenthums, учением о ценности характера как основы всех нравов, высшей песнью о ценностях; о высших ценностях северной сущности (des nordischen Wesens), идеей свободы совести и чести". (115). "Это знание есть основа нового мировоззрения ... миф нового чувства жизни..." (115). "Старая вера церквей: какова вера, таков и человек; северно-европейское же сознание: каков человек, такова и вера". (145).

Человекобожие в расизме прежде всего отлича­ется радикальным религиозным имманентизмом, соединяемым с отрицанием трансцендентных цен­ностей и оценок (для этого и оказывается пригод­ным, конечно, с особой еще стилизацией, Майстер Экхарт). Раса есть истинная реальность, помещаю­щаяся между универсализмом и индивидуализмом, но их превосходящая собой. Оба они больны одной болезнью — интеллектуализмом. "Бог, которого мы чтим, не существовал бы, если бы не было нашей души и нашей крови" (701) — суждение, вполне достой­ное воинствующего человекобожия Фейербаха. Этому соответствует своеобразный расовый биологизм. "Каждая раса имеет свою душу" и осуществляет свой собственный идеал. (116). Поэтому "законом каждой подлинной культуры является: она есть сознательное выражение растительной витальности расы". (140). В связи с этим появляется новое и наиболее характерное для культурной философии расизма понятие мифа. "Ценности характера, линии духовной жизни, красоч­ность символов совокупляются, взаимопоглощаются и дают в общем одного человека. Но только тогда лишь в цветущей полноте, когда они сами суть последствия, порожденные из одного центра, который лежит по ту сторону доступного эмпири­ческому восприятию. Эта неуловимая совокупность всех направлений я, народа, вообще общества, обра­зует его миф". (459). "Он есть в этом смысле некая трансцендентальная реальность, биологический центр жизни и творчества, который ищет и находит для себя и обратное выражение. Он есть одновременно сущее и искомое, творимое и творящее, но этому биологическому субстрату чужда спиритуальность, напротив, реальность его бытия есть кровь. Он есть миф о крови, которая и образует существо расы. Миф о расе есть высшая реальность жизни: миф души, расы и я народа и личности, крови и чести, он один и только один, без компромиссов должен проникать всю жизнь, нести и определять". (699). "Миф есть новое пробуждение образующего клетки душевного центра", (ibid.). "Вера, миф только тогда подлинен, когда он охватит всего человека" (521), поэтому в центре ордена должна быть абсолютная прямолиней­ность" (ibid.), такова идея Führerthums. Реальность расы есть кровь, которая соединяет ее многоедин-ство: "здоровые в отношении к крови народы не знают в качестве масштаба индивидуализма, так же, как и универсализма" (539), они принадлежат расе. Душа означает расу, видимую изнутри, и на­оборот: раса есть внешняя сторона души". (2). Реаль­ность расы есть ее миф, а этот последний отлагается в тип. "Тип не есть схема, но есть исторически обусловленная пластическая форма вечности /. . . / расово-душевного содержания, область жизни". (539). Переживание типа есть рождение познания мифа всей нашей истории: рождение северной расовой души и внутреннее признание высших ее цен­ностей, как руководящей звезды всего нашего существования". (531). Как мы уже помним, "Jesus ist kein Typenbilder, sondern ein Seelenbereicher gewesen". (515). Все проявления культуры расовой обусловлены как волевые ценности. Даже и "наука есть последствие крови" (120), так же, как и искус­ство. "Откровение" может быть только в пределах северного чувствования, как возвышение, увенчание становления, а не уничтожение естественного за­кона. "Последнего хочет лишь иудейское, а также и римское учение о Боге". (134). Вообще для этого расового монизма или имманентизма не существуют какие-либо иные критерии, кроме расы. Ему является присущим натурализм, чисто языческое отношение к миру. "Эта расовая душа живет и развивается в природе, которая будит одни качества и задержи­вает другие. Эти силы расы, души, природы суть вечные ... предпосылки, бытие, жизнь, из которой получаются в качестве определенного образа бытия (Sosein) нравы, верование, искусство и проч. Таков последний, внутренний круговорот (Umkehr), вновь пробуждающийся миф нашей жизни". (251). "После 1918 г. древняя северная расовая душа пробудилась к новому, высшему сознанию. Она понимает, что равнопризнанное (gleichberechtigtes) сосуществова­ние разных взаимно с необходимостью исключающих высших ценностей не может иметь места, как она великодушно мнила возможным его допустить на свою теперешнюю гибель... Она понимает, что расово и душевно сродное может соединяться, но чуждое безошибочно устраняется, а если нужно, то и уничто­жается. Не потому, чтобы это было "ложно" или "плохо" само по себе, но потому что чуждо (artfremd), разрушает внутреннее строение нашего существа. Мы чувствуем теперь обязанность отдать себе отчет о нас самих с последней ясностью или познать высшую ценность и руководящие идеи германского запада, или же себя духовно и телесно извергнуть. Никогда". (119). Это маниакальное самосознание, родившееся из чувства национального унижения, на наших глазах превращается в не менее маниа­кальное стремление к мировой гегемонии. Во всяком случае, вместо Распятого и Его искупительной Крови, провозглашен также культ крови, но уже расовой, и знамением его является нехристианская свастика. "Органическое мировоззрение" с его имма-нентизмом неожиданно противопоставляется болезни нашего времени - "Relativität von Allem", индиви­дуализм познается столь же относительным, как и безграничный универсализм. Новое мировоззре­ние, соответствующее "северному" бытию, по суще­ству этого волевого устремления, не представляет "логической системы, но поток" (ein Fluten) души. "Ныне это поистине органическое мировоззрение среди рушащейся атомистической эпохи более, чем раньше, стремится осуществить свое право, право господствования (Herrenrecht): из центра чести, как высшей ценности северо-западного мира, ему надлежит с возрастающей быстротой пережить свое средоточие и неустрашимо заново преобразовать жизнь". (695). К кому же и к чему относится это призвание. Часто на этот вопрос дается прямой ответ: немецкому народу и его судьбам. "Миф крови и миф души, расы и я, народа и личности, один, он один бескомпромиссно должен проникать и опреде­лять всю жизнь". (699). Велик Аллах и Магомет пророк его. Призвание это в перспективе мировой истории, — публицистическая прогулка, которая со­вершается в первой части "Мифа XX века", относится ко всему "арийству"[4] в широком смысле, которое, однако, сужается до понятия одного избранного наро­да, составляющего соль земли. Хотя алгебраическая формула расизма оставляет место (даже как будто постулирует) возможности и других "мифов кро­ви", кроме германского, но, конечно, практический расизм означает собою воинствующий германизм, "Deutschland über alles" - истина, которая не нужда­ется в подтверждении в наши дни. Духовная ясность требует определенной религиозной квалификации этого нового воинствующего национального челове-кобожия, которое само себя так исповедует: "Бог, которого мы почитаем, не существовал бы, если бы не существовала наша душа и наша кровь, так звучит для наших дней исповедание Майстера Экхарта. Поэтому является делом нашей религии, нашего пра­ва, нашего государства все, что защищает, укрепляет, проницает честь и свободу этой души" (761), — таковы заключительные слова исповедания расизма. Задача для миллионов людей нашего времени есть "einen Mythus zu erleben und einen Typus zu schaffen und aus diesem Typus heraus Staat und Leben zu bauen". (481). Рассуждения по женскому вопросу (в которых найдется немало и здравого, как, впрочем, и во многих других частных вопросах) приводятся к следующему заключению: "мужчина ищет творить бытие" через создание идей и произведений, жен­щина же есть вечная носительница бессознатель­ного. В руках и в характере женщины лежит сохра­нение нашей расы" (510), "в проповеди о сохранении в чистоте нашей расы лежит священнейшая и величайшая задача женщины". (511). Подобная цель устанавливается и для "германской" (т. е. расистской) церкви: "стремление северной расовой души дать ей под знаком народного мифа свою форму, как немецкой крови, есть величайшая задача нашего века" (614-615), "миф крови" явится магнитом для всех личностей и религиозных обществ, невзирая на все их раз­личия. (ib.)[5]

Таким образом, нация есть высший критерий и ценность: "ist das Erste und das Letztedem sich alles andere zu unterwerfen hat". (526). Таков духовный идол расизма, которому, как богу, приносятся жертвы и совершается поклонение. Идол этот древнего, язы­ческого происхождения, о котором можно найти немало и в Ветхом Завете, особенно в ветхозаветном апокалипсисе - книге пророка Даниила (а также, конечно, и в новозаветном, в образе Зверя, выходя­щего из бездны и всех покоряющего: "кто подобен зверю сему"). Излишне даже доказывать, что этот бог крови и эта религия являются не- христиан­скими. Да этого не отрицает и сам автор, который неоднократно выражает убеждение, что христианство устарело и умерло. Он не щадит слов, чтобы выразить такое же отношение не только к "римской" религии, т. е. католичеству, но и к протестантизму. Его поправ­ки и дополнения к образу "Иисуса" также, конечно, не мирятся с   сокровищем нашей веры и упования и не заслуживают опровержения. При резко выра­женном языческом характере новой религии, которая, впрочем, давно и широко известна языческому миру (хотя бы миродержавному Риму, да, в сущности, и большинству языческих народов с их национальными богами), в расизме отсутствует та до- и вне-христи­анская наивность неведения, которая их в известной мере и оправдывает на путях их природного богоиска-ния. После-христианское воинствующее язычество неизбежно является и антихристианским, т. е. в этом отталкивании   от   христианства   получает   особую религиозную квалификацию актуального антихри­стианства.  Мир  не  может забыть  его  или просто отречься, сделав как бы несуществующим. Таково и   европейское   неоязычество   гуманизма,   как   и марксизм с экономическим материализмом (после большевистского погрома на веру не приходится это доказывать). У Розенберга и то, и другое излагается в одной линии в качестве порождений христианства, именно явлений его упадка и перерождения.  На самом же деле он и сам, не менее, а даже более, отно­сится к этой линии, поскольку он не просто а-религи-озен, но ищет создать суррогат религии, в прямом и  сознательном  отвержении  всего  христианского духа и учения. Разумеется, при отсутствии особой умственной одаренности, которая свойственна его предшественникам  на  путях  человекобожия,  как то: Фейербаху и К. Марксу, Ницше и dei minores, Розенберг не является значительным как мыслитель, но в пользу его говорит исторический контекст, та стихия, которую он несет в себе, именно немецкой национальной гордости и мощи. Таковая осознана как в состоянии униженности, так и в победном нашествии на всю Европу. Однако, идеологически в доктрине расизма мы имеем, при отсутствии настоящего анти­христианского героя, "антихриста", приходящего "во имя свое" (Ио. V, 43), антихристианство более закон­ченное и действенное, нежели даже экзотика Ницше и варварское гонение большевиков (поскольку за ним стоит духовное прельщение великого народа). Во всяком случае, здесь наличествуют все основные элементы антихристианства: безбожие, вытекающее из натурализма, мифа расы и крови с полной посюсто­ронностью религиозного сознания, демонизм нацио­нальной гордости ("чести"), отвержение христианской любви с подменой ее, и - первое и последнее - отрица­ние Библии, как Ветхого (особенно), так и Нового Завета и всего церковного христианства — не только в его исторических повреждениях, но и в его мисти­ческой, тайнодейственной силе, с отвержением образа Спасителя нашего и Его учения. Да расизм и не прибе­гает к какому бы то ни было гриму под христианство и даже вообще под веру в личного, сверхмирного Бога, на место Его он ставит биологически-психический факт расы и крови. Этим Розенберг договаривает последнее слово человекобожия и натурализма в марксизме и гуманизме: не отвлеченное челове­чество, как сумма атомов, и не класс, как сумма социально-экономически объединенных индивидов, но кровно-биологический комплекс расы является новым богом религии расизма. Роскошь воинствую­щего безбожия позволяет себе только сам его идеолог. Практические его деятели в речах и выступлениях (например, у Гитлера) прибегают даже к выраже­ниям, которые звучат религиозным признанием Бога, Творца и Промыслителя. Однако, если в них внимательно вслушиваться, становится ясно, что они сознательно избегают какой-либо христианской определенности. Разумеется, этот характер нельзя распространять на весь народ, имеющий в своей среде значительное количество верующих христиан, ка­толиков и протестантов, но "душа народа" в этот исторический час не с ними, она носит знамение не христианского распятия, но не-христианской свастики. Таков исторический факт, вес и значение которого, конечно, можно по-разному расценивать. Поэтому расизм в религиозном своем самоопределении пред­ставляет собой острейшую форму антихристианства, злее которой вообще не бывало в истории христиан­ского мира (ветхозаветная эпоха знает только прооб­разы ее и предварения, см., главным образом, в книге пророка Даниила). Она злее прямого воинствующего безбожия французских энциклопедистов, ненависти к святыне марксистов и варварства большевизма, потому что все они противопоставляют христианской вере неверие, пустоту отрицания и насилие гонения, не имея собственного положительного содержания. Между тем, "настоящий сын погибельный", по апо­столу Павлу, приходит "во имя свое", он себя противопоставляет Христу и церкви Его. Это есть не столько гонение — и даже менее всего прямое гонение, сколько соперничающее антихристианство, "лжецерковь" (получающая кличку "немецкой нацио­нальной церкви"). Религия расизма победно заняла место христианского универсализма.[6]

Для понимания религиозной природы расизма в высшей степени существенно считаться с одной его чертой, которая отражает не только характер его про­исхождения, но и обличает его внутреннюю тайну: это его антисемитизм. Должно сказать, что он не только включает в себя антисемитизм, как сознатель­ное или бессознательное соперничество с избранным народом в желании его собою заменить, но сам он есть этот антисемитизм по своему религиозному коэффициенту, из него рождается и слагается, в него непрестанно, никогда о том не забывая, как в духовное зеркало, смотрится, ему рабствует, о нем забыть не мо­жет. Антисемитизм в современной Германии, духовно порабощающий себе и отравляющий этим весь евро­пейский мир, имеет разные черты: бытовые и социаль­ные, расовые и националистические. Инстинкт и воля здесь соединяются, и надо правду сказать, что этот инстинктивный антисемитизм таится в душе каждого "арийца", какова бы ни была чистота его собственной крови, так что это присутствие его требует особой само­гигиены. Искушения антисемитизма, проистекающие из некоего как бы нового узрения всего значения, силы, характера международного еврейства, стано­вятся неодолимы для соперничающего с ним в мировом значении германства, и это ведет к антисемитизму практическому, которого историческими свидетелями мы имеем несчастие теперь быть и постольку нести за него христианскую и историческую ответственность. Это чувство соперничества, соединяющееся с чувст­вом национальной тревоги и унижения, стихийно про­буждается и растет у начальных основоположников расизма, находя для себя обильное питание и в истори­ческой действительности. Германский антисемитизм в этой стадии имеет черты бытового явления, которое в разных образах наблюдается во всей истории христианских народов, он слагается из потребности самозащиты и национальной тревоги и гнева. Таков он в книге Гитлера "Mein Kampf", в которой ему дается еще непривычное по своей резкости, но в известной степени даже обывательски простодушное выражение (во всяком случае, эти страницы принад­лежат к характернейшим и, может быть, важнейшим страницам в этом историческом документе). В книге Гитлера десятки интереснейших страниц посвящены как фактическому обоснованию, так и истории философии антисемитизма, причем здесь нисколько не скрывается указанное выше чувство расового соперничества германства с иудаизмом. "Германская нация не может снова возвыситься, если не будет энергично поставлена проблема расы и, следователь­но, еврейский вопрос",[7] а в то же время она нуждается в "силе, рождающейся из самовнушения, которое дается уверенностью в себе". Последнее же дается системой воспитания и культуры. Она "должна дать убеждение, что они абсолютно выше всех народов" духовно и телесно. (373).

Исходным догматом историософии Гитлера явля­ется мысль о единственности значения арийцев в истории человечества, от которых мы имеем "челове­ческую цивилизацию, произведения искусства, науки и техники", все это "почти исключительно есть плод творческой деятельности арийцев". (200). Здесь молча­ливо отрицается всякое участие и значение в истории человечества Ветхого Завета (что уже открыто и воин­ствующе утверждается в антисемитизме поздней­шем). Этому характеру арийства противопоставляется "еврей, представляющий собою наиболее поразитель­ный контраст арийству" (270), что и прослеживается, можно сказать, по всей линии.

Автор Mein Kampf останавливается перед фактом сохраняемости еврейского народа в истории, который он связывает с его особым инстинктом само­сохранения, причем интеллектуальные способности его все усиливались в течение тысячелетий (270), хотя он и не имел собственной цивилизации. Но ему не свойствен идеализм и воля к жертвенности. Он руководится чистым эгоизмом. Поэтому иудейское государство не имеет природных границ, как не имеет и собственной цивилизации. Он усвояет чужие цивилизации, как копиист, их деформируя при этом при содействии еврейской прессы. Весь прогресс человечества совершается не через него, но вопреки ему. Живя в чужих государствах, он составлял в них свое собственное, под маской "религиозного общест­ва", как паразит других народов. Евреям свойственен их расовый, но отнюдь не религиозный характер, последний чужд им как лишенным идеализма. (275). Эти черты иудейства Гитлер прослеживает и стара­ется подтвердить на его истории (277-295), кончая большевистской тиранией. Все эти антисемитские соображения имеют целью отрицательно привести к созданию гранитной базы, к образованию "Герман­ского государства немецкой нации". (296). Эти общие соображения практического политика получают у Розенберга более антирелигиозный и зловещий характер. Здесь антисемитизм доводится до конца, именно до полного отрицания Ветхого Завета и его религиозной ценности, к чему, в свою очередь, присоединяется и ряд экскурсов (по-своему даже убедительных) относительно морального вырожде­ния, конечно, частичного, иудаизма в Талмуде. Цент­ральным здесь является своеобразное истолкование самой "расы" избранного народа, а в связи с этим его судеб в истории. Розенберг применяет к еврейству выражение Gegenrasse (462), как противоположность германской расе. Этой паразитической переоценке творческой жизни соответствует, что паразит также имеет свой "миф", миф избранничества. Это звучит на­смешкой, что Бог именно эту нацию избрал в качестве Своей любимой. Но так как образ Божий сотворен человеком, то становится понятным, что этот "Бог" сре­ди всех других избрал именно этот народ. (452). Для евреев даже благоприятно, что отсутствие у них изобразительных способностей воспрепятствовало им изобразить телесно этого "Бога". (462). "Еврейский паразитизм, как сложная величина, выводится здесь также из иудейского мифа об обещанном Богом Ягве праведном мировом господстве". (463 и т. д., и т. д.). Здесь антисемитизм принимает уже характер религи­озного кощунства против Ветхого Завета, а постольку и Нового.

 

2.

УЧЕНИЕ О НАРОДНОСТИ И РАСИЗМ В СВЕТЕ СОФИОЛОГИИ

В современном расизме нация, как некая душевно-мистическая  реальность,   своим  "мифом" определяет свой тип, - извне и изнутри, - и она есть высшая единственная ценность и критерий истины и добра. Это учение утверждается в общем контексте натурализма, каковым, несомненно, является философия расизма. Последний с одинаковой энер­гией протестует против универсализма не только христианского, но и гуманистического, как против индивидуализма:  между  отдельной   личностью  и человечеством, как их совокупностью, стоит раса, она   есть   реальность,   как   определяющая   душев­но-телесная организация.  В этом  ее  определении выключается начало духовности, для которой и во­обще не находится места в расистской антрополо­гии. Место духа здесь занимает кровь, во всей многосмысленности понятия: "миф крови". Эта черта заставляет отнести расизм к типу языческого натура­лизма, предоставляющего действовать инстинктам, и его фоном является своеобразный демонизм, который питается чувством гордости, или "чести", и в свою очередь питает их. В этом смысле расизм есть психо­логизм, как порождение исторических настроений в известной их фактической напряженности. Если еще недавно он питался чувством национального унижения после поражения, то теперь он, конечно, вдохновляется  военными  успехами,  их  упоением, однако  не  имея  для  себя  иного,  более  глубокого содержания. Волна эта, сейчас поднявшаяся до небывалой высоты, способна и снова опуститься при других, изменившихся условиях и даже на это заранее обречена. Расизм есть пафос завоевания мира, филосо­фия насильничества и солдатчины. Это кощунственно пародируется иногда через применение символа Михаила Архангела[8] и увенчивается нехристианской свастикой. При этом вскрывается некое противоречие и непоследовательность, присущие расизму: хотя принципиально существование расы допускается не только в единственном, но и во множественном числе, однако фактически существует лишь одна раса, достойная бытия, именно германская. Душев­но-телесный характер расы является не столько человеческим, сколько животно-биологическим, хотя и человекообразным. Определение расы в доктрине расизма поэтому удивительно соответствует тем обра­зам, в которых сменяющиеся расы и царства изобра­жаются в ветхозаветном апокалипсисе прор. Даниила и новозаветном св. Иоанна.[9]

Субстратом расы, как многоединства, для ра­сизма является кровь. Основное учение именно Ветхого Завета о том, что в крови душа животных (почему и возбраняется ее вкушение), в известном смысле созвучно идее расизма. Раса мыслится не просто как коллектив, но как некая биологическая сущность, имманентная роду. "Человечество, вселен­ская церковь и отрешенное от святой крови, самогос­подствующее  я  для нас более  не  суть  собственно ценности, но порождения абстракции". (Роз. 22). "Но­вая, обильная взаимными связями, красочная картина истории земли и человечества ныне должна быть раскрыта, если только мы благоговейно признали, что взаимоотношение между кровью и окружающим миром, между кровью и кровью представляет для нас последнее доступное нам явление, за которым нам уже далее не дано искать и исследовать". (23). Если кровь есть в этом смысле абсолют, как последняя основа расы, за которою уже нечего искать, то "душа означает расу, видимую изнутри, а раса внешнюю сто­рону души". (2). "Жизнь расы, народа не есть логи­чески развивающаяся философия, и не развивающий­ся закономерно факт, но образование мистического синтеза". (117).   "Каждая   раса   имеет   свою   душу, каждая душа свою расу, с ее собственной внутренней и внешней архитектоникой". (116). Этим определя­ется и национальная культура: "она есть сознатель­ное выявление вегетативно-витального (начала) в расе". (140). Постольку и "самая сильная личность уже не ищет ныне личности, но типа... Изживание же типа есть рождение познания мифа всей нашей истории:   рождение   северной  расы   и   внутреннее опознание ее высших ценностей, как руководящей звезды всего нашего бытия". (531). Логика расизма постулирует расовый "плюрализм", но его биология и психология, вместе с практической политикой, зовет и ведет его к гегемонии одной лишь, именно "северо­европейской", т. е. немецкой расы, пангерманизму, становящемуся поэтому уже мировою опасностью. Од­нако, мы рассматриваем здесь вопрос не в плоскости практической политики, но идеологии. В расизме, как доктрине определенно не-христианской и даже антихристианской, естественно отсутствует целый ряд черт и проблем, которые связаны именно с христианской религией, и, наоборот, наличествуют черты, с нею несовместимые. Попытаемся сначала выяснить христианское учение о нации и затем с ним сопоставить доктрину расизма. Знает ли христи­анство начало расы, нации или крови, и если да, та в каких пределах. Ветхий Завет считается с фактом существования наций как самоутверждающихся многоединств. В этом отношении он не отличается от общечеловеческого самосознания, даже и языческого: человечество дает место внутри себя разным и многим языкам или нациям, таков непосредственный самооче­видный факт, который раскрывается в национальной жизни: в религии, поскольку народы имеют своих богов и свою веру, в культурном творчестве, в соци­альной и политической жизни. Подлинно существует некий мистический субстрат национального много­единства, не только как внешний факт наследствен­ности, преемственности и связи, но и как внутренняя его первооснова и сила. Нации различаются количе­ственно и качественно, по силе и своим судьбам. При этом они отнюдь не представляют собой замкнутого единства, напротив, между ними все время происхо­дит эндосмос и экзосмос, смешение кровей и культур. Самосознание изначального единства человеческого рода, предшествующее, так сказать, "вавилонскому смешению языков", выражается скорее недостаточно, хотя и все время ищет себя. Но в самом язычестве и нет надлежащего духовного основания для идеи единого всечеловечества, поверх многонародности, в себя его включающего и обобщающего. Его постулат и искание появляется в более позднем самосознании язычества, в его философии, каковою в данном случае является стоицизм с его разновидностями в истории античного гуманизма.

Особое место занимает здесь ветхозаветное откро­вение, данное избранному народу Божию. Он был взят под особое промыслительное блюдение Божие, по­скольку он являлся единственным носителем чистоты веры и откровений истины. К тому же он был призван и в жизни своей, чтобы в себе самом осуществить человеческий путь боговоплощения, генеалогию Хри­ста, род Пресвятой Богородицы. Отсюда проистекает совершенно   особый,    исключительный   "национа­лизм" Израиля: он не есть один из многих народов, но единственный — народ Божий, народ Авраама, Исаака, Иакова, Давида,  хотя,  разумеется,  для воинствующего антихристианского антисемитизма ныне ничего этого не существует. Однако, и другие народы отнюдь не являются оттого как бы несущест­вующими. Напротив, и они ждут их спасения, которое Бог "уготовал пред лицом всех народов", и своего времени для принятия "Света и откровения языков и славы людей Твоих Израиля". (Лк. XI, 31-32). Своим избранничеством народ Божий не исключается, но включается во все человечество,   как   самая   его сердцевина и средоточие. Однако, эта единственность Израиля среди всех народов[10] мимоидет вместе с исполнением этого призвания, с пришествием Мессии. Хотя особое избранничество Израиля[11] проявляется в самом Богоявлении, на протяжении всей евангель­ской истории, однако проповедь Евангелия, сначала направленная к овцам дома Израилева, постепенно обращается в сторону языков, хотя и через посредство апостолов и вообще избранных от Израиля служите­лей спасения. Христос Сам посылает апостолов: "шедше научите все языки, крестя их", и во Христе уже теряет значение различие "эллина и иудея, варвара и скифа", все становится единым во Христе. Ветхоза­ветный религиозный национализм единственного избранничества истаевает в лучах солнца Христова: хотя и остается место для много- и разноплеменности, но вся она, по крайней мере потенциально, является равноценной перед лицом Христова вочеловечения. И во всяком случае, вопрос о народах и народности хотя не упраздняется, но получает новое значение и в него должно быть вложено совсем новое содержание. Как можно христиански принять и осмыслить нацию, не только как факт, но и ценность? Допустим ли и в какой мере национализм в христианстве? Что есть народность?

По слову Lagarde'a, "нации суть мысли Бо­жий". Это, конечно, самоочевидно, однако выражено слишком отвлеченно и интеллектуалистично: мысли Божий суть и дела Божий; предвечным идеям, раскрывающимся в истории, присуще и бытие, и притом каждый особый образ этого бытия во всей его конкретности, в различении не только его что, но и как. Этому многообразию человечества отведено много внимания в Библии и в истории ветхозаветной.

Эта множественность есть не только количественная, но и органическая, она включает в себя полноту, универсальную вселенскость, которая выражена в библейском   новозаветном   понятии   "все   народы", причем это относится как к исходному началу христи­анской истории: "шедше научите все народы, крестя их" (Мф. XXVIII, 19), ср.: (Мр. XIII, 10; Лк. XXIV, 47), так и к ее концу: на судище Христове предстанут "все народы" (Мф. XXV, 32), а также и к их историческим путям в прошедших родах: "попустил всем народам ходить   своими   путями".   (Д. Ап. XIV, 16).   Всем   им возвещена тайна "по повелению вечного Бога ... для покорения  их  вере".  (Рим. XIV, 25).  И  "все  народы придут и поклонятся перед Тобою, ибо открылись суды  Твои".   (Откр. XV, 4).   Библейской   антрополо­гии,  как  ветхо-  так  и  новозаветной  неустранимо свойственна эта идея многообразия человечества, не только как факт, но и как принцип. Не скудость, но богатство, не схематическое однообразие, но много­красочность свойственны всему творению Божию, также и человечеству.  Однако, это не только не представляет противоположности единству челове­ческого рода, но его раскрытие и подтверждение: не множественность кровей и их "мифа", как это следует согласно доктрине расизма, раздробляющей челове­чество на многие части и тем упраздняющей самую его идею, но именно обратное: единство человеческого рода, как единство человеческой крови. Это прямо выражено в одном из самых торжественных апостоль­ских свидетельств, - в речи ап. Павла в афинском Ареопаге, этом духовном центре язычества: "от одной крови Бог произвел весь род человеческий для обита­ния по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию" (Д. Ап. XVII, 26), и в этом смысле особо еще подтверждается: "мы Им живем и движемся и существуем, как и некоторые из стихотворцев ваших говорили: "мы Его род". Итак, мы, будучи родом Божиим, не должны думать..." и т. д. (28). И это многоединство человечества косвенно и отрицательно подтверждается как, с одной стороны, смешением языков при вавилонском столпотворении (Быт. XI), так и обратным его преодолением в Пяти­десятнице. (Д. Ап. II, 7-9). Этому единству всечелове­ческой крови первого Адама соответствует и единство искупительной крови, излиянной Адамом Новым, Господом Иисусом Христом. Итак, душа в челове­ке, седалище которой в крови, согласно общему принципу библейской биологии: "в крови душа животных" — едина для всего человеческого рода, но многообразно окачествована в человеческих племенах или народностях, причем, конечно, в единственности и некоторой биологической абсолютности существует в народе избранном, предках Спасителя и сродниках Его по крови, в роде Богоматери. Это есть кровь и душа всего целокупного человечества в его много-единстве.

Началу крови (а, следовательно, и "мифу" ее) должно быть отведено соответственное место в учении о человеке и, прежде всего, должна быть отметена ложная и еретическая идея о том, что кровь есть единственное и всеопределяющее начало в челове­честве, которое тем самым в свете такого понимания именно и есть кровь, точнее, некий ассортимент разных кровей, между собой различающихся, но не отожествляющихся (невзирая на различие смешан­ных кровей и рас). Можно ли удовлетвориться такою антропологией, которая является биологией ветхоза­ветной ("в крови душа животных"), с проистекающей отсюда всей аксиомой расизма. Конечно, нет, ибо она одинаково не соответствует ни библейской антропологии, ни софиологии. Расизм с одинаковым негодованием отметает как идею духовного персона­лизма, с признанием самобытного духовного центра в каждом человеке ("дыхание жизни", вдунутое в лицо человека, созданного из праха земного, самим Богом: Быт. II, 7), так и единого универсального всечеловечества. В том и другом им усматривается иудаизм, в борьбе и противлении которому и состоит духовное существо расизма. Последовательный в за­щите своего этнографического "плюрализма", расизм должен прийти вообще к отрицанию единого челове­чества, или же фактически видеть лишь в одной из национальностей, именно в "северном германстве", исчерпывающее его выражение. В богословии вообще борются между собою два антропологических воззре­ния: дихотомическое, признающее в составе человека лишь два начала, душу и тело, и трихотомическое, считающее три начала: дух, душу и тело. Расизм же представляет собой еще третью разновидность: в ан­тропологии он знает лишь единое человеческое начало крови, как душевно-животное, "das Vegetativvitale einer Rasse" (140), чем, по его мнению, преодолевается в пользу динамики "статика" иудаизма. Но, конечно, христианскому учению соответствует лишь признание самостоятельного духовного начала, которое живет и действует в человеческом теле, одушевляемом душою. Начало крови имеет связующее, посредствующее зна­чение среды, в которой раскрывается воплощенный человеческий дух. Этот же антропологический прин­цип приложим и к христологии, где дух человечес­кий замещается ипостасью Сына, которая, вместе с божеским естеством, ипостазирует и человеческое, состоящее из тела и разумной души в их соединении. Крови, собственно, и соответствует это соединение души и тела как таковое. Расизм своим животно-витальным началом крови упраздняет духовность человека, его превращая в особый вид животного мира во славу "плюрализма".

Однако, наряду с отрицанием этого грубого пося­гательства на то, что составляет подлинно человечес­кое в человеке, т. е. на его дух, надо установить и положительное значение расы, как факта и ценности. Этим вопрос переносится в область софиологии. В чем состоит и как устанавливается единство чело­веческого рода? Есть ли оно лишь биологичес­кое, кровное, телесное, и в таком случае неизбежно разлагающееся на множественность рас? Или же оно есть духовное, подлинный моноплюрализм, духовное единство перво-Адама? Очевидно, последнее. Однако, как же совместить это единство с множественностью ипостасных человеческих центров. Очевидно, оно может быть понято лишь в свете многоединства в Новом Адаме, во Христе. Христос есть абсолютная ипостась, как "един сый Св. Троицы", однако эта ипостась существует как таковая лишь во Св. Троице, в Божественном триединстве, неслиянно, непогло­щаемо, но и нераздельно. Этот образ Божий, отблеск триединства, получает и тварный Адам, множест­венное человеческое я - м ы, в котором каждая личная ипостась светит и гаснет в онтологическом многоединстве любви. Все человеческие личности сосуществуют в ипостаси Адама, Ветхого и Нового, как многоединство. Однако, это не есть только переливы света многоединого я в его я и н о с т и, но и личная окачествованность каждого отдельного я, его как с особой его окраской или голосом, ему свойственным. Все они соединяются и совмещаются в первоначальном Адаме, как отце и источнике человеческого рода, и в Новом Адаме, во Христе, как "совершенном человеке" в его полноте. Этим утверждается множественно-личный характер человека, всякая человеческая личность есть нерушимая точка и центр человечности. Не раса, не нация, вообще не какой-либо биологический коллектив есть перво-реальность или слагаемое в человечестве, но именно личность. Эта истина, ненавистная расизму,[12] утверж­дается как в Ветхом, так и в Новом Завете как перво­основа человеческого бытия. Человечество состоит не из рас, но из личностей, которые коренятся, как индивиды, в единой все-личности, в "Новом Адаме", во Христе. Если универсальное человечество может почитаться не только множеством, но и много-единством, вселичностью, то лишь во Христе: как Богочеловек, Он соединяет в Себе не только полноту человеческого естества, но и его все-личную окачест-вованность. В "совершенном" человечестве Христовом каждая человеческая личность находит саму себя. Однако, она обретает себя в Адаме лишь инди­видуально, т. е. ограниченно и ущербленно (omnis definitio est negatio). Эта ограниченность, а позднее и ущербленность, проистекает не только из неполноты самоопределения человеческой личности, но и более всего от силы первородного греха, ослабляющего, ограничивающего и искажающего личность. Однако, это личное начало в человеке восстанавливается в полноте в человечестве Богочеловека. В Нем себя обретут и проявятся при воскресении во плоти все человеческие личности, как лично окачествован-ные центры вселенской любви. И в этой вселичной универсальности растворяются все промежуточные определения, национальные или иные. Личность сверхнациональна, она есть начало вселенское, как подлежащее для всех сказуемых, каковыми являются дальнейшие ее окачествования. Личность духовна, она исходит от Бога, Который есть дух, и она Его имеет образ.

Поскольку личности присуща сказуемость, она есть субъект жизни в ее проявлениях. Она живет, - не только в себе духовно, и в Боге боговдохновенно, но также и душевно и телесно, потому что в этом соеди­нении духовности и душевно-телесности, в вопло-щенности духа, и состоит человечность. Но эта-то поплощенность духа, усвояя определенное личное качество, дает жизни характер многообразия. В нем находят для себя место и семья, и род, и нация, каждое по-своему и в своем особом качестве.

Душа и тело, душевно-телесность, в которой ра­сизм только и видит последнюю субстанцию человеч­ности, есть то тварное начало в человеке, в котором раскрывается сила образа Божия и осуществляется его подобие. Тварности свойственна относительность с возникновением из ничего творческим актом Божиим. Но это происхождение из ничего или в ничто не означает ничтожества того, что происходит. Наоборот, творению, как образу Божию, принадлежит божественная нерушимость бытия, ибо оно божественно в своем первоисточнике. Оно есть образ Первообраза, который в Боге Самом есть София Божественная, в творении же София тварная. Первая в Боге предвечна, вторая же возникает в творении и становится собой, осуществляя свободным самотворчеством твари свой собственный образ, как тему своего бытия. Этой теме в человечестве присущи полнота и многооб­разие: вселенскость, или всеединство, всекачество-ванность, "кафоличность". Как единство всяческого бытия, она есть душа мира, единящая жизнь в ее потоке. Душа мира не есть духовное начало, хотя и открыта духу для единения с ним в послушности ему и проницаемости его самооткровениям. Она не есть только телесность, поскольку последняя неразрывно соединена с душой, как началом, открытым и для духа. Душа мира не есть личность, а только живое бытие, которое способно принадлежать личности, ею изживаться. Но отличаясь от личного начала, она находится с ним в неразрывном соединении. Она, принимая определение от личного духа, сама дает ему окачествованную конкретность, присущую становле­нию, самооткровению жизни. Здесь находит место вся многоступенность и многообразие бытия сверху донизу. На этой лестнице бытия получает силу и всяческий национализм. Таковой находит для себя и софийное основание, поскольку софийна душа мира. В тварной Софии поэтому обретает себя и основа национальности. Нация имеет пребывающее начало свое, небесное жилище, если не прямо как данность, то по крайней мере, в задании, которое есть небесный замысел о человеке. Абстрактный гуманизм, не имеющий ее реальности, противится божественному: да будет. Начало народности имеет не только право на существование, но и долг самосохранения, которое и осуществляется в истории, конечно, со всеми отклонениями, преувеличениями и ошибками, свойст­венными всему человечеству. В связи с этим, однако, возникает ряд опасных уклонов, которые представ­ляют собой духовный бич человечества. И, прежде всего, таковым может оказаться неверная аксиоло-гия, ведущая к национальному идолопоклонству или язычеству. Отсутствие здравой антропологии и софиологии имеет последствием неразличение, а то и прямое смешение, духа и душевно-телесной жизни, — в расизме откровенно и последовательно, в национализме же разных видов менее решитель­но; народность (со всей неизбежной неточностью и ее определении) объявляется вообще высшим, если не прямо единственным, началом человечности. Вследствие такого потопления начал духовных и душевно-телесности получается натурализм и фак­тическое безбожие, которое столь явно просвечивает и расистской идеологии, представляющей собой рецидив язычества. Духу здесь не находится места, где приютиться в стихии душевно-телесности, да она в нем и не нуждается, даже более того, его отрицается, за ненужностью. Вообще высшей и, пожалуй, единственной здесь ценностью объявляется национальное бытие с его самораскрытием и само­утверждением, - в войне и культуре. Такова же и проистекающая отсюда философия истории.

Но нации даже и для расизма - по крайней мере, теоретически - существуют не только в единствен­ности, но и в многообразии. Поэтому неизбежно возникает вопрос об их сравнительной относительной ценности. Каждая нация сознает себя и говорит о себе от первого лица и притом в собственном, единственном числе. Если бы эта единственность соответствовала действительности, не было бы места и особому нацио­нальному самосознанию, воинствующему и самоутвер­ждающемуся. Народность в этом единственном ее виде была бы этим образом национальной самоочевид­ности. Но раз это не так, неизбежно возникает вопрос не только о национальной борьбе и соперничестве, чему свидетелями мы в настоящее время и являемся, но и о сравнительной национальной самооценке и самоутверждении. Раз существует данная нация, для живого ее члена она есть и национальное я, и соответ­ствующая ему высшая и во всяком случае высокая ценность. В этом проявляется некая необратимость личного местоимения первого лица: о себе самом — и только себе одном — я могу думать так, как об единственном или, во всяком случае, первенству­ющем личном центре мировой истории. Постольку национальное сознание есть самоутверждение, кото­рое откровенно или прикровенно и заявляет о себе, отрицательно — презрением или антипатией к другим нациям, положительно - исканием своего "мифа" и "типа", в которых сначала неприметно, а затем и явно выражается национальная mania grandioza. Все это в наши дни, может быть, с небывалой резкостью проявляется в расизме, как в его положительных, так и отрицательных самоопределениях. На этом пути возможны разные искушения: прежде всего в сторону расширения всемирно-исторических пер­спектив, свойственных данной нации (пример чему смотри в историософии Розенберга, для которого всемирная история, по крайней мере "арийства", есть история "северного" германства).

Особенностью расизма является его воинствен­но-оборонительно-завоевательный характер, соеди­няемый с односторонним утверждением мужского начала. Последнее религиозно утверждается Зауером (Hermann Sauer. Abendländische Entscheidung. Arischer Mythus und christliche Wirklichkeit. 1939. 3-te Aufl.), который не устает повторять характери­стику национального самосознания как männliches Grenzgefühl, осуществляющего себя в воинствовании. Символически это утверждается или в произвольном и потому кощунственном присвоении германству пер-воверховного архангела, ангела-хранителя еврей­ского народа (Дан. X, 13, 21; XII, 1) Михаила, кото­рый, очевидно, мыслится как вождь гитлеровских полчищ. Розенберг, по крайней мере, умеет обойтись без этой кощунственной декорации, которую, напротив, Зауер превратил в национальную виньетку, ироде свастики. Эта декорация не заслуживает даже обсуждения, она свидетельствует лишь о затемнении религиозного сознания у этого христиански-расист­ского (по-своему выдающегося) писателя. Однако, в идеологии этого христианского расизма, носящего притом резко выраженный протестантский характер, следует отметить своеобразное преломление и проявление основной черты, свойственной про­тестантизму, это именно его нечувствия Богоматеринства как Вечной Женственности и основания церкви. Стихия мужского начала и мужествен­ности, так подчеркнутая Зауером в пруссачестве и вообще германстве, имеет параллель в общем отсутствии Богоматерного начала в протестант­ском мировоззрении. Вследствие этого получается лютерански-прусское искажение всего христианства. Последнее принимает насильнические черты под личиной "пограничного воинствования и мужествен­ности". Архангел Михаил и "ангелы его", как вождь поинства небесного в борьбе с драконом, имеет| очевидно, рядом с собой и арх. Гавриила, вестника! Благовещения и в этом качестве ангела Богоматери! по он забывается в этом мужском начале. Мирочув·* ствие, имеющее воински-мужское начало в качестве основания, является а-софийным и становится анти-софийным. Стихия творчества, в которой осуществля-ь (!т себя женственное, рождающее, не насильническое, но органическое начало жизни, здесь упраздняется и пользу мужского насилия, которое в силу того же является не отцовским или сыновним, вообще не органическим, но воинственно-насилующим. То начало психеи, которое составляло душу романтизма и под знаком "das ewig Weibliche" ведомо было также и Гете, упраздняется, раздавленное каблуком немецкого сапога. В этом состоит основное извра­щение национальной души германства в расизме, как  и  его  творческая  пустота  и  духовное  бесси­лие, прикрываемое воинствующим воодушевлением и... дисциплиной. Но насильничество может внушать только страх, а не любовь, и в таком отношении - как это  ни  покажется  неожиданным  -  расизм  имеет большую аналогию с большевизмом. Оба они способны до времени увлекать и опьянять внешними успехами и государственными достижениями, но это здание, как   построенное   на   песке,   может   рушиться   от внешнего толчка, как не имеющее в себе внутренней связности. У самих пророков расизма прорывается против их воли это самосознание. Горделивые заявле­ния, что история человечества в нынешнюю войну определяется  на   1000   лет  вперед,   чередуются  с допущением  возможности,   что  в   случае   военной неудачи вся эта храмина рассыплется. Теперешний германизм в своем милитаризме имеет внешние черты сходства с Римом, однако с той основной разницей, что Рим,   невзирая  на  преобладание   мужественности и слабо выраженную женственность, имел в себе все-таки органическое начало в своем происхождении из доброго, наивного, до-христианского язычества, и это до известной степени его охраняло, — по крайней мере, до времени  -  от  окончательного  идолопо­клонства государству и того человекобожия, которое проявилось лишь в императорский период в культе цезарей.   Расизм  же   с   этого  начинает  (или  уже кончает). Расизм есть послехристианское и постольку и антихристианское язычество, в котором Христос заменяется нео-Вотаном, а почитание Богоматери -человекобожеским культом крови. Немецкая кровь есть бог расизма, этого нового язычества, а этот культ трудно соединим с почитанием арх. Михаила, хотя бы даже извращенным.[13] Расизм есть воинствующее Гнюбожие, ставящее на место божества нацию и призы-мающее приносить жертвы этому идолу. Этот духов­ный идол овеществляется в крови, как реальном субстрате национальности. Идея крови и ее почитание содержит в себе дву- или даже многосмысленность, которая и должна быть вскрыта.

Прежде всего, согласно определенному учению Ветхого Завета, которому в данном случае соответ-стпует и Новый Завет, "душа тела в крови" (Лев. XVII, II), и "кровь есть душа". (Втор. XII, 23). И таков же инстинкт и всего человечества, даже и в язычестве, на чем и основано принесение кровавых жертв. Кровь есть начало душевно-животной жизни, которое как таковое для животных останется и исчерпывающим. Однако, в человеке оно является только посредст-иующим между телом и духом, в известном смы­сле вместилищем последнего, началом не только душевно-животным, но и духовно-душевным. В таком качестве уразумевается и кровь Христова, как в евангельском откровении, так и в св. причащении. И эта связь души с духом в крови есть вообще для человека самое важное начало его жизни, которое и этом своеобразии и сложности отсутствует как у бестелесных (а потому и бескровных) ангелов, так и у бездушных животных. Для человека существенным является это одуховление крови, но именно в этой области и оказываются возможны лжеучения и жиз­ненные уклонения в сторону животности человека, причем кровь рассматривается  лишь как начало душевно-животное, собою исчерпывающее, опреде­ляющее человека. Так именно понимается кровь и в расизме, по крайней мере в руководящем сочинении Розенберга. Это есть ересь антропологическая, которая содержит и безбожие, и материализм, точнее, их подразумевает, хотя это и затушевывается фразеоло­гией. Кровь национальностей имеет определенное качество и, конечно, неравную ценность, "Blut ist ganz besonderer Saft" (говорит Гете, правда, устами Мефистофеля), причем высшая, в своем роде един­ственная, ценность приписывается, конечно, крови германской.

Здесь, конечно, остается неустранимой основная трудность всего этого учения о примате германской крови, связанного с признанием ее, так сказать, мно­гообразия. Действительно, было бы гораздо проще, а может быть и последовательнее, просто отвергнуть и  различие,  и  многообразие  кровей,  признав,  по ап. Павлу, что Бог "о т одной крови произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив  предопределенные  времена  и  пределы их обитания" (Деян. XVII, 26), или же признав, что вообще существует лишь один вид  человеческой крови, именно германская. Однако, так далеко не идут и расисты, принужденные все-таки признать факт многообразия человеческого рода, а следова­тельно, и его кровей. Но это признание сталкивается как   с   прямым  утверждением  Библии,   обратного содержания, как мы это только что видели у ап. Пав­ла, так и с особой трудностью соединить признание единства крови человеческой с не-равноценностью разных ее видов, утверждаемой расизмом. Из этой трудности остается, может быть, один только выход, именно отказаться от идеи примата крови в чело-иске, признав ее субстратом человечности, но не ее субстанцией, т. е. отведя ей все-таки производное, а не первенствующее место. Нации, действительно, разли­чаются, но прежде всего не кровно, а духовно, постоль­ку же и душевно. Как существует единая душа мира, связующая собой все мироздание в его многообразии и полноте, так существует многообразие душ разных народностей, наряду с индивидуальными душами. Последние, рождаясь от родителей, тем самым им уподобляются, но и разнятся от них, как духовно-ду­шевно, так и кровно... Различие это не упраздняется от единства крови отцов и детей, которое далее распро­страняется и обобщается для всего единокровного человеческого рода, но оно не устраняет и возмож­ности различных, как индивидуальных, так и нацио­нальных духовных качеств, отлагающих свою печать и в крови. Таким образом, многоразличие крови может соединяться с ее единством, имея для себя источником духовные, а не душевно-телесные качест­ва. Этим, впрочем, отнюдь не отрицается и не умаля­ется сила крови, как биологического начала в жизни человека. Кровь есть все-таки общий субстрат всей человеческой жизни, хотя и не первенствующий и не единственный ее определитель.

Если считать кровь материальным субстратом душевности, биологическим ее вместилищем, то, на основании откровения, следует признать и соответст­вие, существующее для нее в мире духовном, ангель­ском. Откровение свидетельствует, что существуют ангелы-хранители, присущие каждой человеческой личности, как и целым народностям, - см. особенно в книге пр. Даниила "князь царства Персидского" (X, 13), "князь Греции" (20). Первое же место занимает здесь "Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа своего". (XII, 1; X, 13; Откр. XII, 7). Это служение князя ангелов соответствует призванию избранного народа в своей единственности. Но является порази­тельным знамением наших дней, что это служение архангела самочинно приписывается теперь другому народу, который, конечно, не может соперничать с избранным народом, этой осью мировой истории, от начала ее и до конца. Такая претензия есть притяза­ние исторических выскочек, которых не существовало в историческом вчера, т. е. во всей древней истории, и которые могут прекратиться в историческом завтра. Этим обличается и вся пустота этой притязательнос­ти, вместе с ее безмерностью.

Свидетельства библейской ангелологии под­тверждают мысль, что, как отдельные личности, так и нации или вообще коллективы имеют для себя не только душевно-телесное основание в крови, но и духовное в ангельском мире, в его соответствии миру человеческому. Иными словами, человеку свойствен­ны не только душа с телом, но и дух, причем душа является началом, посредствующим между духом и плотию. Однако, самобытность духовного начала с его индивидуальным характером молчаливо отвергается в расизме в пользу всеопределяющего начала крови. Здесь перевешивает в нем биологизм, причем волевое начало, как самоопределяющееся и самоутверждаю­щееся, объявляется единственным. Отсюда проистека­ет и не-органический, а-софийный или даже антисо-фийный характер расизма, для которого не существует самооткровения Вечной Женственности,[14] души мира» его "музы" вдохновляющей. Отсюда естественным историческим лозунгом становится всяческое наси­лие и засилие германства: военно-политическое, культурно-хозяйственное, вообще воинствующий германизм, как "Typenbilder", или ассимилирующий то, что поддается и способно к ассимиляции, или порабощающий "Untermenschen", или истребляю­щий их с лица земли, или же, по крайней мере, провозглашающий такое истребление в качестве единственного последовательного исхода истории (конечно, в применении к еврейству). Взаимный национальный симбиоз, дающий жить себе и дру­гим, здесь или фактически просто исключается, или допускается лишь при условии такой гегемонии, которая не оставляет места для самоопределения. Впрочем, вопрос национального бытия других народностей, как неочередной или, по крайней мере, не первоочередной, оставляется в туманной неопределенности для будущего, (ср. Роз. кн. III, гл. VI-VIII). Речь идет — п о к а — о судьбах Европы и в ней гегемонии.

Высшим критерием ценностей, отменяющим, конечно, христианские, здесь является идея нацио­нальной чести и проистекающая отсюда мания нацио­нального величия, как и вообще всяческой гордости воинствующего человекобожия.[15]

Личное самосознание включено здесь в нацио­нальное,[16] подлинное же христианство, исправленное в сторону освобождения от проповеди любви, обраще­но также в религию гордости.[17]

Национальное я, в котором соединяются и тонут все я индивидуальные, в отношении к другим нациям есть, конечно, сверх-я, оно существует только в единственном числе. Идея национальной чести, при­нятая в качестве высшего критерия, есть, конечно, национальный эгоизм, возведенный в верховный принцип бытия, "типообразующий", превращающий человеческое общение в военную казарму, а тип ее - в единообразие. В основе этой зоологической идеологии, таким образом, полагается не принцип, но факт, именно единство крови, Blutmythus, нация. Однако, такое самоопределение вообще мыслимо только в единственном числе, т.е. как беспредельный национальный эгоизм или эгоцентризм, раз в основу суждения о ценности и праве полагается лишь сила факта. От откровенного идеологического признания этого национального эгоцентризма расизм уклоняется недоговариванием до конца. Единственно же после­довательный вывод отсюда есть всемирное господство "северной расы", всемирная ее империя. Это есть скорее бредовая идея, нежели политическая про­грамма, которая подсказывалась бы политическим разумом, а не национальной страстью. Конечно, в последовательном своем осуществлении она ведет к неминуемой катастрофе, может быть даже скорее и неожиданнее, нежели оно сейчас (21 сентября 41 г.) кажется. Однако, на путях этого национального мак­симализма возникают проблемы, с трудом поддающи­еся разрешению даже для здравого национального чувства. Где и как можно провести эту границу между национальным самоопределением и национальным эгоизмом и хищничеством. И этот вопрос становится все труднее и ответственнее, когда он ставится религиозно, в свете христианского само­сознания.

Расизм в известном смысле смотрится в больше­визм, хотя последний и чужд идеологии националь­ности (кроме как по соображениям политического оппортунизма, как теперь, и, конечно, лицемерия), большевизм интернационален, и потому ему чуждо как христианское, так и национальное самоопределе­ние. Но он не знает для себя границ в завоевательной сноей экспансивности, и этим он сближается с расизмом. Не нужно преувеличивать значение их видимого соперничества и кажущейся противополож­ности. В этом говорит скорее соперничество, нежели несходство, тем более, что и то, и другое одинаково нпляется чуждо христианским критериям и пропо­ведует культ силы и завоевания. Расизм есть ми­ровоззрение не-христианское и антихристианское. Оно отрицает спасительную силу души, признавая лишь голос крови, хотя ее сила и раскрывается в творческой культуре. Он есть также мировоззрение волевое, воинствующее. Человек в нем превращается в творимого волею гомункула. Расизм есть мировая Panzerdivision, танковый отряд, предназначенный для покорения мира. И в этом также получается сближение с большевизмом, который хочет быть по­добным же отрядом, только иного назначения, и лишь в силу этого с германством соперничает. Большевизм, как мировоззрение и мирочувствие, есть подобная ему а- или антисофийная идея механизации ми­ра, овладения человечеством через его стальную деспотическую организацию. Здесь одинаково нет ни духовного, ни органического начала, остается лишь жестокая, неумолимая, прозаическая воля, для которой всяческая механизация является наиболее соответствующим образом устроения жизни. Но так как ничто живое не может быть механизировано до конца, то и в расизме остается в качестве животворящего начала голос крови, национальный фанатизм в степени маниакальной агрессивности, национальный империализм. Однако, подобный же имеется и в фанатизме советском, который жаждет все человечество обратить в колхозное послушное стадо и не останавливается ни перед чем на путях своего агрессивного империализма. Оба, и расизм, и большевизм, с одинаковым безбожием хотят обратить человечество в колхозных гомункулов и различаются, помимо исторического своего возраста да унасле­дованной от предков мировой культурности, лишь флагом, но не методикой жизни. Поэтому мировое соперничество и военное столкновение расизма с большевизмом заложено в их природе, с аналогичной агрессивностью. Если в отношении к другим нациям оно сопровождается хищничеством, наступательным или оборонительным, то в столкновении между ра­сизмом и большевизмом, помимо того, проявляется их собственная природа и внутреннее сродство. Здесь приложимо евангельское слово: "Если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его". (Мф. XII, 26; Мр. III, 24-26; Лк. 11,18). И не будет ли порождением этого еще небывалого в истории столкновения неожиданная и недоступная предвиде­нию историческая катастрофа, с преодолением и са­мого гомункулизма. Обе силы стремятся к покорению мира, хотя и с неизбежным соблюдением времен и сроков, исторических к тому возможностей. Некоторое предварительное между ними даже соглашение в начале теперешней войны, столь многих удивив­шее, объяснялось лишь необходимостью соблюдения его с обеих сторон, но оно должно было, конечно, разрешиться решительным столкновением на жизнь или на смерть, что мы теперь и наблюдаем. Происхо­дит борьба не только двух сил, но и двух мировоз­зрений, которые, объединяясь в существе, однако имеют различный исторический коэффициент. Оба они представляют собой разновидности одного и того же апокалиптического "зверя", имеющие сродные "зверства" вместе с одинаковым устремлением к изаимоуничтожению. Впрочем, наряду с главными чтими зверями к ним присоединяются еще и мелкие и второстепенные звереныши. Еще так недавно перед койной хор их припевал: "кто подобен зверю сему", воз­давая ему почести и признание, теперь они объявляют свое присоединение к "крестовому" походу, как имену­ется с кощунственным лицемерием этот полити­ческий и исторический маскарад. Однако, это есть лишь защитная окраска, приспособление к тем, кому принадлежит здесь руководящая роль. Сам расизм в этом лицемерии уже не нуждается, хотя и тоже его n известных случаях применяет, по мере нужд. Впро­чем, ни одно историческое явление в своей сложности не выступает в истории в чистом виде, свободное от известного исторического грима, который имеется и в данном случае.

 

Расизм   и   еврейство

 

Однако, самоопределение расизма как антиболь­шевизма еще не является для него исчерпывающим, его, так сказать, онтологией. Скорее оно является для него некоей случайностью, которой могло бы и не быть. Вернее, в этой случайности не случайно прояв­ляется неслучайная историческая сила, с которой лицом к лицу и столкнулся расизм. Эта сила есть "международное" еврейство, отношение к которому   явилось   мистическим   и   историческим оселком для расизма. Можно сказать наперед, что сам расизм, в качестве самосознающего себя "северного германства", есть не что иное, как воинствующий антисемитизм, всех возможных оттенков, от мисти­ческого до погромного. Душа расизма, по крайней ме­ре, в ее отрицательном, полемическом самоопределе­нии, есть плохо скрытая, отчасти же бессознательная зависть и ненависть к еврейству и соперничество с ним, отсюда проистекающее. И это-то соперничество есть в нем самое значительное и характерное, в этом смысле можно даже сказать, самое онтологичное и интересное.

Начинается этот антисемитизм в области эмпи­рической, как бытовое отталкивание   и расовый инстинкт, который дает зрячесть относительно разных черт в духе и положении еврейства и определяет к ним соответственное отношение. В книге Гитлера Mein Kampf мы уже находим многие страницы с выражением такового обывательского антисемитиз­ма, который питается еще чувством национальной ранености после первой мировой войны. Само по себе такое чувство не является какой-либо новостью и для Германии, как об этом достаточно убедительно свидетельствует подбор соответствующих цитат из произведений германских (и, конечно, не одних лишь германских) корифеев — в частности, не одного только мрачного франкфуртского отшельника, философа Шопенгауера, но и многих других, от которых этого можно было бы и не ожидать. Теперь и они охотно выставляются проповедниками антисемитизма и ра­сизма. Изменение в атмосфере, свойственное нашему времени, выражается в том, что если прежде люди стеснялись в открытом выражении подобных чувств, то теперь они потеряли всякую застенчивость в травле еврейства выставками, п