[Исторический раздел] | [Оглавление] | [Библиотека «Вехи»]

 

 

а.р.иоаннисян

 ИОСИФ ЭМИН

ՀՈՎՍԵՓ ԷՄԻՆ

 

 

ГЛАВА  ПЕРВАЯ

В АНГЛИИ

 

I

В 1726 г. в иранском городе Хамадане, находившемся в то время во власти турок, у армянского купца Иосифа, чьи пред­ки в царствование Шах-Аббаса переселились в этот город из Армении, родился сын, названный в честь своего прапрадеда Эмином[1]. В начале тридцатых годов семья Эмина переехала в Багдад, где, в период осады города Тахмас-кули-ханом, будущим Надир-шахом, погибли его мать и младший брат. Отца в то вре­мя не было с ними—он находился в Басре по торговым делам. Заботу о мальчике взял на себя дед. Он отправил его вместе со своей женой и четырьмя другими сыновьями обратно в Хамадан, куда в дальнейшем приехал из Басры и Иосиф, вскоре женившийся вторично.

Спокойная жизнь продолжалась, однако, недолго. Насилия и вымогательства со стороны иранских властей вынудили и род­ню Эмина отправиться на поиски нового местожительства, где можно было быть более уверенным в завтрашнем дне. Братья Иосифа отправились в Хорасан, а сам он уехал в далекую Ин­дию.

Когда мальчику исполнилось 16 лет, дед отправил его к од­ному из своих сыновей, находившемуся в то время в Гиляне. Но [10] вскоре и сам он вынужден был бежать из Хамадана в Испагань, куда вызвал и Эмина, который с большим трудом добрался ту­да один. К тому времени Иосиф прислал деньги с тем, чтобы его отец отправил к нему его сына, или же сам приехал вместе с ним. Некоторое время спустя дед и внук выехали в Индию. После многих  мытарств они добрались до Калькутты.

Детство и юношеские годы, проведенные в Иране и Турции, на всю жизнь запомнились Эмину.

Армянский «райя» подвергался самой беспощадной и ничем не ограниченной эксплуатации, несравнимой с масштабами фео­дальной эксплуатации в тогдашних европейских феодально-абсо­лютистских государствах. Бесчисленны и разнообразны были на­логи и поборы, которые ему приходилось платить, начиная с по­душной и поземельной податей и кончая принудительными «по­дарками», которые он вынужден был делать местным ханам и пашам. Размер всех этих поборов, как натуральных, так и де­нежных, был фактически неограничен. Каждый паша и каждый хан брал с подвластного ему армянского населения все, что бы­ло возможно.

Даже иезуитские миссионеры, относившиеся, вообще говоря, с большой неприязнью к армянскому населению, не желавшему переходить в католичество, отмечали в своих донесениях, что армяне обременены налогами и что поборы эти взимаются «с жестокостью»[2]. «Берут с них,—сообщали русские консулы о «подвластном народе» и «особливо армянах», поборы или пода­ти совсем неумеренны, бедной человек не менее в год отдаст тридцать рублев, а позажиточнее пятьдесят до ста и более, вклю­чая тех, с которых ханы берут нагло, зная кто достаточен и что потребует должен отдать, а естли кто начнет отговариваца не­имением, то бьют по пяткам до тех пор, пока отдаст, а напосле­док и все имение отбирают.,.»[3].

Бесправность армян как в Турции, так и в Иране, была полная. Суды, судившие по шариату, не разрешали даже христианам давать показания против мусульман. Специальный за­кон предусматривал передачу всего имущества умершего хри­стианина его родственнику-мусульманину, что вело к бесчислен­ным злоупотреблениям.

В Западной Армении, как и в балканских странах, произ­водился   периодический   сбор   мальчиков,   которых   отнимали у [11] родителей, чтобы пополнять ряды янычар. В обоих государст­вах армянскими девушками пополнялись гаремы. Ничем не была ограждена честь и замужних женщин.

Не только имущество, честь, но и сама жизнь армян, начи­ная с крестьян и кончая зажиточными торговцами, в среде ко­торых довелось вращаться Эмину в дни молодости, зависела от прихоти любого паши, хана, бека[4]. Даже рядовой мусульманин мог оскорблять почетных армян и издеваться над ними. Англичанин Гоуэль, в дневнике своего путешествия через Малую Азию в Армению, отмечает случай, который произвел на него большое впечатление: простой вожатый их каравана, без всякого повода, ударил кнутом ехавшего с ним армянского купца, человека никак ему не подчиненного и заплатившего за свой проезд и тот вы­нужден  был снести подобное обращение с покорностью[5].

Европейские путешественники XVIII столетия вообще едино­душно констатируют (несмотря на свои подчас неблагоприятные отзывы о представителях армянского торгового капитала) невы­носимо тяжелое положение армянского народа под турецко-иранским игом. Граф Ферьер-Совбеф, описывая Восточную Ар­мению, указывает, что армяне, «несчастные в своей стране или являющиеся беглецами со своей родины, не имеют ничего на­поминающего им о величии их предков; подобно евреям они стонут под чужеземным владычеством и вынуждены бежать дале­ко от своих очагов и могил своих отцов, чтобы избавиться от тирании, которая угнетает их более трех веков». Грекам и армя­нам, заявляет он, говоря об Османской империи, знакома «вся тяжесть порабощения». Они обременены налогами, а самая их жизнь зависит от прихоти оттоманской аристократии[6]. По словам англичанина Джорджа  Фостера армяне в Турции и Иране «жи-[12]вут как бы по случайному попустительству, подвергаясь, под повседневными предлогами, оскорблениям, угнетению и ограблению»[7].

Такова была мрачная действительность, с которой Эмину пришлось познакомиться в юные годы. Картины гнета и насилий, страданий и скорби родного ему народа навсегда запечатле­лись в его памяти.

 

II

Армяне впервые появились в Индии еще в XVI столетии. В XVII веке английская Ост-индская компания находит уже ар­мян, прочно обосновавшихся в Агре, Дели, Сурате, Бомбее и других местах. Армянские коммерсанты играли столь важную роль в индийской торговле, что представляли для впервые про­никавших в Индию англичан серьезных конкурентов. Вследствие этого Ост-индская компания предпочла пойти на соглашение с представителями армянского торгового капитала. 22 июня 1688 г. Компанией была выдана индийским армянам хартия, гарантировавшая им самые широкие права. «Армянская нация» должна была пользоваться теми же привилегиями, что и члены Компа­нии и другие английские негоцианты; армяне получали право свободного въезда и выезда из Индии на судах Ост-индской компании; они могли жить на территории любого владения Ком­пании в Индии, приобретать там недвижимую собственность и имели право занимать все гражданские должности, «как если бы они были прирожденными англичанами»[8].

Благоприятные условия, создавшиеся в Индии, не могли не привлекать туда представителей армянской торговой буржуазии. В первой половине XVIII столетия поток армянской иммигра­ции в Индию усиливается. В эту обетованную страну устремля­ются из обездоленного Ирана армянские купцы, перевозившие туда свои семьи и свои капиталы.

Одна из самых больших армянских колоний в Индии обра­зовалась в Калькутте. В Калькутте армяне не были новичками. Надгробные надписи свидетельствуют, что армяне жили там еще в 1630 г., задолго до появления англичан. Их справедливо рассматривают  даже  как  одних   из   основателей  этого   города[9]. [13]

В XVIII веке в Калькутте существовала уже многочисленная ар­мянская колония. Сюда, подобно многим другим армянским куп­цам, и перебрался в начале сороковых годов этого столетия отец Эмина.

Иосифу на первых порах не повезло. Он понес целый ряд серьезных потерь, неблагоприятно отразившихся на его мате­риальном положении. Особенно тяжелый удар постиг его в 1746 г., когда он потерял сразу 30 тысяч рупий, вследствие кон­фискации англичанами двух армянских судов, объявленных не­приятельской собственностью. Не забудем, что в то время Анг­лия, принимавшая участие в войне за австрийское наследство, вела в Индии ожесточенную борьбу с французами. Кроме того, в том же году местный паша отнял 18 тысяч пиастров у одного из его братьев, находившегося в Басре. Несмотря на эти тяже­лые потери, Иосиф не только не думал бросать торговлю—един­ственно доступную ему профессию,—но и намеревался сделать сына своим достойным преемником. Через год Эмин был отправ­лен в Дакку для обучения торговому делу. Там он пробыл, одна­ко, лишь несколько месяцев и вскоре вернулся назад в Каль­кутту.

Индия открыла перед юношей новый мир. Здесь он впер­вые увидел европейцев, познакомился с их развитой техникой, с их военным искусством, с их передовой культурой. «Там,— писал он через несколько лет в одном их своих писем,—я увидел форт европейцев и учение солдат и их судоходство и то, что они были умелы и совершенны во всем»[10]. Все это производило на него неизгладимое впечатление. Одаренный незаурядным умом, выдающимися способностями и любознательностью, он испытывал  огромную  потребность в знании и просвещении.

Эта неутолимая жажда знания сочеталась у него с высоко развитым чувством патриотизма, которым он все более прони­кался, начиная с юных лет. Яркое свидетельство этому—его письма пятидесятых годов, в которых он красочно описывал свои тогдашние переживания. Он страдал за свой народ, пребывав­ший «в рабстве и невежестве» вследствие того, что их отцы «не боролись за свою страну»[11]. Он сознавал, что его соотечествен­ники находятся в таком жалком положении и трудятся на дру­гих, «так как не имеют меча в своей собственной руке»[12]. Видя совершенство европейцев в военном искусстве, он постоянно ду­мал о том, как бы изучить военное дело с тем, чтобы помочь ос-[14]вобождению своего народа. «Я решил,—читаем мы в одном из его писем,—что поеду в Европу для изучения военного искусства и других необходимых для этого наук, и был уверен, что если я приеду в Армению в качестве европейского офицера, то смогу быть, хоть в какой-нибудь мере, полезен своей стране»[13].

Юноша еще тогда слышал о вольных карабахских меликствах —маленьких полунезависимых армянских княжествах, существо­вавших в то время в горах Карабаха[14],—слышал о храбрости и бесстрашии этих отважных горцев. Он мечтал отправиться к ним и обучив их европейскому военному мастерству, освобо­дить с их помощью всю свою родину от ига персов и турок. «Я думал,—писал он впоследствии в другом письме,—что если я смогу быть похожим на европейских солдат, то поеду к моим соотечественникам, армянам в Черных горах (Карабахе.—А. И.), так как я слышал, что они никогда не были покорены, что они были храбрыми и отважными людьми, и я полагал, что если сумею обучить их военному искусству, то это принесет боль­шую пользу, так как солдаты турок и персов храбры сидя на ко­не, но они недостойны называться армией, и их города не укреп­лены столь искусно, как в Европе»[15].

О своих юношеских мечтах Эмин говорил отцу, но тот не хотел даже слышать об этом. Он обучил своего сына лишь чи­тать и писать на родном языке и петь наизусть псалмы. Впрочем, решив очевидно, что в индийских условиях для хорошего негоцианта знание какого-либо европейского языка все же является необходимым, он однажды предложил ему изучить португаль­ский, французский или английский.

Это был памятный день в жизни юноши—в этот день он впервые переступил порог английской школы св. Анны. Интерес­ный разговор произошел у него с учителем, как только он смог слегка изъясняться по-английски. Он задал вопрос — можно  ли [15] по английским законам задержать человека, покинувшего свое­го отца и отправившегося в далекую страну. Рассмеявшись, учи­тель ответил, что долгом сына является, конечно, испросить бла­гословение своего отца, но что в случае несогласия последнего он имеет право поступать, как ему заблагорассудится. Этот от­вет произвел очень сильное впечатление на юношу, так как все это время он, в тайниках души, продолжал мечтать о поездке в Европу.

Видя непреклонность отца, он, не без колебаний, решился наконец, осуществить свои планы против его воли. После ряда безуспешных попыток он уговорил одного английского капита­на взять его на борт своего судна в качестве юнги[16].

14 февраля 1751 г. двадцатипятилетний Эмин отплыл в Анг­лию на корабле «Вальполь». С ним вместе отправился в дальний путь один его молодой соотечественник, которого, видимо, он сам и подбил на это рискованное предприятие. Положение обоих мо­лодых армян на борту корабля было не из завидных: работа — мытье палуб — была тяжелая, им приходилось терпеть на первых порах и плохое обращение и насмешки. Наконец, долгому пла­ванию пришел конец. Ровно через семь месяцев, 14 сентября того же года, Эмин впервые вступил на английский берег.

 

III

В своей автобиографии Эмин очень подробно и красочно описывает первые годы, проведенные им в Лондоне, когда, еле перебиваясь и зарабатывая на жизнь тяжелым трудом, он с удивительной настойчивостью и упорством прокладывал себе путь к знанию. Здесь, разумеется, мы не можем пересказывать во всех деталях его повествование, да и трудно сделать это лучше самого автора.

Первые десять дней по прибытии в Англию Эмин и его спут­ник оставались на корабле, принимая участие в разгрузке и получая за это по шиллингу в день. На оставшиеся у них деньги они прожили еще  две недели, снимая комнату в доме одного [16] шведа. Положение молодых людей могло стать совсем трагич­ным, если бы однажды на бирже они не встретили армянского купца, пришедшего на помощь своим соотечественникам. Спут­ника Эмина купец этот отправил в Амстердам, а его поместил, в доме, где снимал комнату сам. Получая по гинее в месяц, Эмин мог кое-как существовать и посещать школу, принадле­жавшую некоему Мидльтону.

Продолжалось это, однако, всего семь месяцев, после чего между ним и его покровителем произошел разрыв. По словам Эмина, последний, приняв католичество, хотел побудить и его сделать то же, а когда он отказался, то рассорился с ним. В результате он вынужден был прекратить посещение школы, а через месяц покинуть и дом, в котором проживал купец.

Все сделанные им за это время попытки найти какую-нибудь работу оказались тщетными. Он очутился в буквальном смысле слова на улице, имея в кармане всего полтора пенса. В своем отчаянии он чуть было не согласился подписать кабальный кон­тракт и отправиться на Ямайку, попав в руки одного из столь многочисленных в XVIII веке поставщиков «белых рабов». От этой печальной участи его спас счастливый случай. Он встре­тил на улице сына того самого Мидльтона, в школе которого до этого обучался. Юноша привел его к своему отцу, который, узнав о случившемся, не только предостерег его от этого роко­вого шага, но и предложил ему место у себя в школе; он должен был обслуживать учеников и прибирать класс, имея право в свободные минуты присутствовать на занятиях. Эмин, разуме­ется, с радостью на это согласился. Служба эта была легкой. Его бывшие товарищи по школьной скамье относились к нему как к равному и оказывали ему всяческие знаки внимания, так что он чувствовал себя совсем счастливым, тем более, что мог продолжать учебу.

Но Эмину и на этот раз не повезло. Через несколько меся­цев Мидльтон потерпел банкротство, его школа перешла к дру­гому лицу, ученики разъехались, а новый хозяин отказался ос­тавить Эмина у себя. Он снова был без места и без денег, так как вследствие банкротства Мидльтона лишился даже тех шести фунтов стерлингов, которые тот должен был ему в счет жа­лованья.

При таких условиях выбирать не приходилось. По рекомен­дации знакомого цирюльника Эмин устроился на работу к од­ному бакалейщику в качестве носильщика. Теперь ему прихо­дилось работать «как лошади». Самое же тяжелое для него заключалось в том, что он был лишен возможности продолжать свое образование. Но его жажда знания была столь велика, [17] что, как мы узнаем из его писем, он умудрялся все же выкраи­вать из своего скромного жалования суммы, необходимые, что­бы брать уроки английского правописания, геометрии и даже французского языка[17].

Все это время Эмпн много раз писал отцу, но долгое время не получал никакого ответа. Наконец однажды перед лавкой бакалейщика остановился экипаж, из которого вышел какой-то господин, оказавшийся бывшим служащим Ост-индской ком­пании, губернатором Дакки Девисом. К изумлению хозяина он передал молодому носильщику письмо от его отца. Иосиф сооб­щал сыну, что упомянутый Девис уполномочен им вручить ему пятьсот рупий[18], если только он согласится вернуться в Индию. Несмотря на свое незавидное положение Эмин отверг это пред­ложение.

На службе у бакалейщика он оставался около двух лет. Работа эта была для него непосильной. Перетаскивая тяжелые грузы, он надорвал свое здоровье и, в конце концов, вынужден был отказаться от этого места. Ему удалось устроиться клерком у одного адвоката. Но через шесть недель он был уволен, так как не был аккуратен в работе — переписывая бумаги, он впи­сывал в них цитаты из книг, которыми в то время увлекался.

Переменив ряд квартир, Эмин снял, наконец, комнату в до­ме одного лавочника, где скромно жил на остававшиеся у него деньги. Регулярного заработка он опять не имел. Лишь от слу­чая к случаю хозяин доставлял ему работу. Эмин был неплохим переписчиком, так как обладал хорошим почерком. Он продолжал увлекаться чтением и каждое утро ходил смотреть на обу­чение  рекрутов и на упражнения королевских  гвардейцев.

Так прожил он еще месяц. Прошло почти четыре года с момента его приезда в Англию. Шел уже 1755 год. И вот однаж­ды молодой армянин завязал случайное знакомство, сыгравшее в его жизни решающую роль.

В один воскресный день, гуляя в парке, он увидел знакомо­го ему по Калькутте юриста, шедшего в сопровождении какого-то «очень высокого и хорошо сложенного» незнакомца. Рассчиты­вая узнать новости о своем отце, он завязал с ним разговор. Спутник   юриста   заинтересовался   причиной,   побудившей   Эмина [18] покинуть Индию и приехать в далекую Англию. Тот, видя eго доброжелательное отношение, не преминул «открыть ему раны своего сердца». Затем они втроем зашли в таверну. Когда совсем стемнело, юрист отправился восвояси, а незнакомец по­вел Эмина к себе на квартиру. Здесь молодой армянин снова стал изливать свою душу, рассказывая о своих мечтах и надеж­дах. Его собеседник устроил ему своеобразный экзамен и убе­дившись, что он умеет читать по-английски, обещал сделать для него все возможное; он хотел даже вручить ему полгинеи, извиняясь, что не может предложить большее, но тот отказался принять этот подарок. Когда Эмин решился, наконец, спросить имя того, кто отнесся к нему с таким сочувствием, то его новый друг ответил, что зовут его Эдмунд Бёрк.

Эдмунду Бёрку было в то время всего двадцать шесть лет и в Лондоне он, подобно Эмину, находился лишь недавно. Ро­дившись в Дублине в семье юриста, он с 1743 г. по 1748 г. обу­чался там в известном колледже Троицы, а в 1750 г. перебрался в Лондон с тем, чтобы заняться юридической практикой. Но, карьера юриста не прельщала его, и он принял решение посвя­тить себя литературной деятельности. На этой почве произошла его ссора с отцом, прекратившим оказывать ему материальную помощь.

Бёрк жил в то время в Лондоне почти в полной безвестности и в тяжелых материальных условиях. Молодой, талантливый, он с большим трудом пробивал себе дорогу в высшее лондонское общество. Еще в 1761 г. Гораций Уальполь, один из самых бле­стящих представителей светского общества, писал о нем, как о «некоем молодом м-ре Бёрке» и считал нужным пояснять сво­ему другу Джорджу Монтегю, кто он такой[19]. К моменту зна­комства с Эмином у него только начинали завязываться первые общественные связи в столице, он только начинал проникать в литературные салоны. Как раз в это время он готовился впервые выступить на литературном поприще.

Глубокая симпатия, которую сразу же внушил молодому Бёрку его армянский сверстник, легко объяснима. На него про­извела, несомненно, сильное впечатление тяга этого молодого армянина к знанию и просвещению, побудившая его бросить ро­дительский дом и отправиться в далекую незнакомую страну. Было что-то общее и в самой их судьбе: недаром он сказал сво­ему новому знакомому во время первой же беседы, что он тоже является сыном, сбежавшим от своего отца. [19]

Интерес, который вызвал в нем Эмин, побудил Бёрка про­должить столь случайно завязавшееся знакомство[20]. Уже на следующее утро он сам навестил молодого армянина и снова беседовал с ним, причем дал ему совет «прочесть такие-то и такие-то книги»[21]. Эмин, не приминув воспользоваться его при­глашением, стал посещать его в дальнейшем без стеснения, и между ними завязалась подлинная дружба. Встречи и беседы между ними были в этот период очень частыми; Бёрк «не про­пускал ни одного дня, чтобы не видеть Эмина»[22]. С большим рвением и охотой он стал руководить его самообразованием, не только рекомендуя ему читать те или иные книги, но и снабжая его даже географическими картами[23].

Бёрк был, несомненно, одним из самых начитанных и обра­зованных людей своего времени. Истории, философии, литера­туре, даже точным наукам—всему он уделял свое пытливое вни­мание и всем интересовался еще с юношеских лет. Его содержа­тельные беседы, выявлявшие всю глубину и разносторонность его познаний, производили неизгладимое впечатление на всех с ним общавшихся. «Поток его мысли беспрестанен,—говорил о нем впоследствии один из его друзей, знаменитый поэт Джонсон,—Бёрк единственный человек, обыденный разговор которого соответствует всеобщей славе, которой он пользуется; выберите какую угодно тему, и он готов обсуждать ее с вами»[24]. Можно лег­ко представить себе, какое впечатление производили на моло­дого армянина почти ежедневные беседы со столь замечатель­ной личностью, какое влияние имели они на его идейное разви­тие.

Вскоре Эмину довелось познакомиться и с литера­турными работами своего нового друга. Как раз в это время Бёрк работал над своими первыми двумя произведениями, опуб­ликованными в следующем  1756 г., и именно Эмину поручил он [20] переписать свои рукописи. «Он писал в это время книги,— сообщает по этому поводу  последний в своей автобиографии,—и пожелал, чтобы автор (т. е. он, Эмин.—А. И.) их переписал; пер­вая была как бы подражанием «письму» покойного лорда Болинброка, вторая—трактатом о возвышенном и   прекрасном»[25].

Первое произведение Бёрка, переписанное Эмином, называ­лось «Оправдание естественного общества» («A Vindication of Natural Society»). Автор превозносил в нем равенство людей в «естественном обществе», основанном на природных влече­ниях и инстинктах. Он противопоставлял ему «политическое общество» с его делением на властителей и подвластных, тира­нией, рабством, войнами и взаимной враждой. Особенно резко клеймил он «изнанки» цивилизации в связи с наличием в «ис­кусственном обществе» бедных и богатых, трудящихся бедняков, гибнущих в рудниках и каменно-угольных копях, и праздных богачей с их сумасбродной роскошью[26].

Этот смелый памфлет, своим кругом идей весьма напоми­навший вышедшее за год до этого знаменитое сочинение Руссо о происхождении неравенства, был воспринят современниками, как одно из многочисленных в то время произведений, превоз­носивших «естественное состояние» и «благородного дикаря»[27]. Сам Бёрк десять лет спустя объявил свою первую работу сати­рой на воззрения Болинброка. Известный элемент сатиры в «Оп­равдании» является, по-видимому, несомненным. Это относится, прежде всего, к уравнительно-коммунистическим выводам, ко­торые делает автор, превознося естественное равенство и кри­тикуя современное общество, так как Бёрк меньше всего являл­ся уравнителем или коммунистом. Ему претило также религиоз­ное вольнодумство, и именно это, по его словам, явилось причи­ной, заставившей его написать сатиру на Болинброка, дабы за­щитить религию, менее абсурдную и более необходимую, чем многие общественные установления[28].

Неправильно было бы, однако, полагать, что Бёрк уже в этот ранний период своей деятельности сознательно отвергал са­мое  учение  о  естественном  состоянии,  общественном договоре  и [21] естественных правах человека—эти основы рационалистического мировоззрения «века просвещения». Можно согласиться с мне­нием одного новейшего исследователя, что в «Оправдании» Бёрк еще не отвергал и не критиковал рационалистическое мировоз­зрение и не сбросил еще с себя оболочку этой идейной систе­мы[29]. Еще в шестидесятых и семидесятых годах мы можем встре­тить в его политических выступлениях и речах многочисленные ссылки на «человеческую природу», на «естественную свободу» и т. п. Лишь в восьмидесятых годах, по мере эволюции его по­литических взглядов в сторону большей консервативности, про­исходит его окончательный разрыв с естественно-правовой тео­рией и локковским учением о правах человека. В девяностых же годах, в период его активной борьбы против Французской рево­люции, провозглашенных ею лозунгов и всего рационалистиче­ского миропонимания, оформляется его реакционная органиче­ская теория общества, делающая его непосредственным пред­шественником «романтических» политических учений начала XIX столетия.

В памяти потомков запечатлелся образ Бёрка-реакционера, автора «Размышлений о французской революции», врага рево­люции и выразителя настроений реакционной части европей­ского общества. Произведения Бёрка последних лет его жизни заслонили в глазах последующих поколений его общественно-политическую деятельность и его воззрения пятидесятых-семидесятых годов. Между тем, в начале своей карьеры, в период опуб­ликования «Оправдания естественного общества», Бёрк высту­пал как человек «века просвещения», как один из представите­лей английского просветительства.

Как таковой выступал он и в своем втором произведении, также переписанном Эмином, в философско-эстетическом трак­тате о возвышенном и прекрасном («The Philosophical Inquiry into the Origin of our Ideas on the Sublime and Beautiful»), развивавшем идеи одного из выдающихся представителей анг­лийской просветительной философии Шефтсбери и оказавшем, в свою очередь, непосредственное влияние на многих немецких просветителей[30], в том числе и на Лессинга.

Именно в этот период встречался и общался в Бёрком Эмин. Под  руководством своего друга и  наставника  он  усиленно  за-[22]нимался самообразованием и усваивал передовые идеи современ­ного ему английского просветительства.

 

IV

Материальное положение Эмина продолжало, между тем, оставаться очень тяжелым. Он был без работы, и случайные заработки не могли оказать ему существенную помощь. Разоча­рованный во всем, Эмин примирился даже с мыслью о возвра­щении в Индию. В ноябре 1755 г. он согласился отправиться с ближайшим[31] кораблем в Калькутту, где рассчитывал, владея английским языком, устроиться на службу у Ост-индской ком­пании.

Но как раз в это время он встретился с армянским юношей, доставившим в Лондон, по поручению алеппских купцов, араб­ского коня для лорда Нортумберленда. Его соотечественник по­просил его зайти в дом лорда, чтобы помочь ему объясниться со слугами, так как сам он не знал по-английски. Вскоре Эмин был вызван к самому Нортумберленду, который, выслушав его рассказ, предложил ему изложить письменно историю своей жизни.             

Вернувшись домой, Эмин, не откладывая, стал сочинять пос­лание, о котором просил его Нортумберленд. До нас дошел пол­ный текст этого письма[32]. Эмин описывал в нем свое происхож­дение, рассказывал о своих патриотических мечтах, повествовал о своих мытарствах и неудачах в Лондоне. В заключение он ука­зывал, что если бы Девис сообщил его отцу, что у него имеется в Лондоне знатный покровитель, то его отец согласился бы дать ему деньги на получение в Англии образования.

Через несколько дней Нортумберленд вновь вызвал его к себе и принял с величайшим радушием, заявив о своем реше­нии стать впредь его покровителем. Он рассказал Эмину, что его письмо было переписано в большом количестве экземпляров и циркулировало в высшем лондонском обществе, причем многие выражали желание увидеть его и познакомиться с ним. Нако­нец, он сообщил молодому армянину, что им заинтересовался сам королевский сын, герцог Кумберлендский, который также согласился покровительствовать ему и обещал устроить его учиться  в  королевской военной  академии в  Вульвиче.

Знакомство с лордом Нортумберлендом было, действитель­но, большой  удачей  для  Эмнна. Сэр Гью  Стимсон, ставший в [23] 1750 г. графом, а в дальнейшем герцогом Нортумберлендским, был человек начитанный и образованный, любитель искусства и древностей. Крупный аристократ, имевший многочисленные связи в высшем лондонском обществе, он был особенно близок к королевской семье, став впоследствии одним из ближайших советников Георга III[33].        

 Нортумберленд сразу ввел своего протеже в высшее лондон­ское общество, открыл ему двери в аристократические дома и салоны. Сделать это ему оказалось нетрудно, поскольку история Эмина вызвала живой интерес среди его друзей и знакомых. Зтот внезапно возникший в лондонском свете интерес к моло­дому армянину носил, несомненно, несколько специфический ха­рактер. Этот человек Востока, так стремившийся к знанию и культуре и мечтавший стать освободителем своей далекой отчиз­ны, был экзотической личностью, которой интересовались, осо­бенно  на  первых  порах,  как  своего  рода  «раритетом».

Как бы то ни было, успех Эмина в высшем лондонском об­ществе был полный. В какие-нибудь полмесяца он через посред­ство  Нортумберленда  завел так много знакомств, что перечис­ление одних фамилий заняло бы, по его словам, две страницы. Он все же называет в своей автобиографии ряд имен своих новых знакомых, о которых неоднократно упоминает и в письмах этого периода.  Среди них мы находим  таких представителей,английской аристократии, как молодой  в то время  граф Пемброк[34], виконт Болинброк, молодой герцог Ричмонд  (в дальней­шем крупный государственный деятель, поборник парламентской реформы, а в конце жизни член кабинета Питта-младшего), лорд Кеткарт   (впоследствии посол в Петербурге),  престарелый  госу­дарственный деятель граф Бат, граф Оксфорд, герцог Мальборо. Большое внимание уделяли ему, в частности, женщины, осо­бенно леди Ансон, жена  адмирала Ансона, леди София Эгертон, дочь  герцога Кентского,  мисс Тальбот, воспитанница архиепис­копа Кентерберийского,  и многие другие.  Не забудем, что как раз в это время начинался расцвет сентиментализма  в  англий­ской  литературе, и такого рода романтические герои  были в большой моде. [24]

Особенно  ценным оказались для   Эмина   его  знакомство    с «знаменитой  госпожей Монтегю».  Знакомство это сыграло  в его жизни очень большую роль—быть может не меньшую, чем его дружба с Бёрком. Об этом свидетельствуют переписка самой Монтегю, а также дошедшие до нас его письма к ней. До конца жизни Эмин благоговел перед этой женщиной и его неумерен­ные комплименты по ее адресу объяснялись его искренним вос­торгом и искренней признательностью.

Красивая, остроумная, живая и обоятельная, хотя несколь­ко тщеславная, Елизавета Робинзон получила в молодости пре­красное образование. Она владела не только французским и итальянским,, но даже латинским и прекрасно знала литературу. Выйдя замуж за богатого аристократа и шахтовладельца Мон­тегю, она использовала свое богатство для удовлетворения своих интеллектуальных запросов и своего стремления играть выдаю­щуюся общественную роль, в чем ее пожилой супруг не думал ей препятствовать. С пятидесятых годов ее дом становится цент­ром всего культурного и образованного лондонского общества[35]. Вскоре салон «мадам Деффан английской столицы», как вели­чали ее современники, затмил все другие кружки и салоны, и Елизавета Монтегю была единодушно провозглашена «короле­вой синечулочников»[36]. В ее знаменитой «китайской комнате» «с одиннадцати часов утра до одиннадцати часов ночи» толпились посетители. Она принимала у себя, по свидетельству одной из ее знакомых, «всех писателей, критиков, артистов, ораторов, юристов и духовных лиц хорошей репутации... Она привлекала всех туристов и путешественников, устраивала приемы для всех послов, выискивала всех примечательных иностранцев, особенно писателей». Среди посетителей ее салона были многие из наи­более выдающихся представителей английской интеллигенции того времени. Ее дом усердно посещали и поэт Джонсон, считав­ший ее «весьма необыкновенной женщиной», и Гораций Уаль-поль, и знаменитый художник Рейнольде, написавший ее порт­рет, и великий артист Гаррик и многие другие. Как раз в это время проник в ее салон и первый друг Эмина молодой Эдмунд Бёрк, преподнёсший ей в 1756 г. свой трактат «о возвышенном я прекрасном».

Со всем этим блестящим обществом Эмин общался в доме своей новой покровительницы, которая в своих письмах отзыва­лась о нем с большой восторженностью, считая, что он стоит «на вершине человеческих добродетелей», и выражая пожелание, чтобы его «патриотический дух» был присущ английским госу­дарственным деятелям[37]. И не только сама хозяйка, а и многие члены ее кружка, вроде политического деятеля и писателя Летльтона и доктора Монсея, сделались его близкими друзьями, другие же,  вроде  Гаррика[38],  его  хорошими  знакомыми.

В салоне Монтегю Эмин присутствовал при обсуждении политических, общественных и литературных новостей и внимал спорам на философские, исторические, литературные темы. Он знакомился там с общественно-философскими и политическими идеями не только английских писателей, но и французских про­светителей—идейных гегемонов современной ему Европы. Все эти разговоры и дискуссии, несомненно, расширяли его умст­венный горизонт, побуждая его читать произведения тех авторов и те книги, которые находились в то время в центре внимания у Монтегю, как и во всех европейских салонах середины XVIII столетия.                            

 

V

В переписке Эмина, а также в его автобиографии мы можем встретить отдельные высказывания, упоминания, цитаты, кото­рые дают нам возможность составить некоторое (хотя далеко не полное) представление о том, какого рода книги он читал, чем интересовался и какие знания приобрел в бытность свою в Анг­лии.

Произведения древних авторов были хорошо знакомы Эмину. Иначе и быть не могло. Восемнадцатый век—век увлечения классической древностью. Образованный человек «века просве­щения» все время вращался в кругу образов греко-римского ми­ра и примеров, почерпнутых из античности. В предисловии к своей автобиографии Эмин ссылается на «Всеобщую историю» Юстина[39]. В письме к лорду Нортумберленду он сообщает, что еще до их знакомства  прочел произведения нескольких римских [24] историков. Знал он и Цицерона[40]—любимого античного писателя Бёрка.

Хорошо знакомый с произведениями армянских историков и летописцев (сочинение Моисея Хоренского было у него всегда под рукой)[41], он усердно читал и описания путешествий по Вос­току. В своей автобиографии он упоминает о европейских путе­шественниках, побывавших на Востоке до афганского нашест­вия[42], т. е. о путешественниках семнадцатого—начала восемнад­цатого столетий. В другом месте он прямо ссылается на извест­ное произведение Шардена[43].

История вообще, военно-политическая история в частности, привлекала особое   внимание   Эмина.   Он  упоминает,   например, о двухтомной работе «Политическое обозрение Британии»[44]