А.Р.Иониисян, Иосиф Эмин (ՀՈՎՍԵՓ ԷՄԻՆ). Глава вторая. Первое путешествие в Армению.

[Исторический раздел] | [Оглавление] | [Библиотека «Вехи»]

_{а.р.иоаннисян}

_{ИОСИФ ЭМИН}

ՀՈՎՍԵՓ ԷՄԻՆ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В АРМЕНИЮ

Средства, необходимые на дальнюю поездку в Армению, предоставили Эмину его друзья и покровители—Нортумберленд, Монтегю, Стенхоп, леди Ансон, мисс Тальбот и София Эгертон. Кроме того, у него оставалась еще часть денег, полученных от отца. До нас дошло его письмо доктору Монсею[1], из которого явствует, что его друзья обещали ему выплачивать те же суммы (всего 161 ф. стерл. 10 шилл.) ежегодно. Он просил поэтому Монсея быть его доверенным и пересылать их ему. Всего к моменту отъезда у него имелось на руках 235 ф. стерл., которые он вручил некоему Уиллису, получив от него чек на Ливорно.

Дату отъезда Эмина мы можем установить по двум его письмам. В письме к Монсею, помеченном 20 апреля 1759 г., он делает приписку: «я отправляюсь на битву завтра утром»[2]. До нас дошло, кроме того, его письмо лорду Литльтону от 28 апреля[3], написанное (как, очевидно, и предыдущее письмо) из Эксетера. Эмин сообщал, что находится в Эксетере уже «с прошлого понедельника», и выражал опасение, что задержится там не на две недели, как уверял капитан корабля, а дольше. Следовательно, он выехал из Англии в первой половине мая 1759 г.

О своем морском путешествии до Ливорно Эмин в автобиографии ничего не рассказывает. Но путешествие это было не спокойным. Шла война, и опасность нападения на английское судно вражеских кораблей была велика. 9 июня он написал письмо с борта корабля «Принц Эдуард», стоявшего тогда в Генуе в связи с карантином[4]. Эмин сообщал о преследовании их ко-[47]рабля двумя неприятельскими суднами вблизи берегов Испании.

Как бы то ни было, в Ливорно он прибыл благополучно. В середине XVIII столетия Ливорно был одним из крупнейших портов Средиземного моря, приобретавший все большее значение по мере упадка Генуи. Сюда заходили все корабли, плававшие по Средиземному морю и отправлявшиеся на Левант. Ливорно, будучи порто-франко, был в то же время нейтральным портом, и в нем во время войн находили убежище судна всех, наций. В Ливорно проживало много армян, которые занимались, главным образом, маклерством[5]. Отсюда и предполагал Эмин отправиться в Алеппо.

Вместе с ним прибыл в Ливорно некий Кинлок, назначенный представителем английской «Турецкой компании» в Алеппо. Последний, будучи в Лондоне, дал обещание довезти его до этого города, но прибыв в Ливорно, объявил, что, акционеры «Турецкой компании» (или вернее, Левантийской, как она обычно называлась) предписали ему не оказывать Эмину никакого содействия, дабы не вовлечь Компанию в конфликт с турками. Он выехал поэтому в Алеппо, не взяв его с собой.

В Ливорно Эмин прожил шесть недель. Ввиду того, что в ближайшее время не предвиделось корабля в Александретту, он решил отправиться в столицу Тосканы—Флоренцию. Там он прожил «три или четыре месяца». Во Флоренции он нашел радушный прием в доме английского посла Горация Манна, который, будучи назначен послом в Тоскану в 1740 г., занимал этот пост в течение 46 лет. Этот хороший прием объяснялся, очевидно, тем, что Манн был другом не только близкого к кружку Монтегю Горация Уальполя, с которым вел регулярную переписку свыше четырех десятков лет, но и хорошим знакомым самого лорда Нортумберленда[6].

Наконец, пришло письмо, извещавшее Эмина о предстоящем отплытии в Александретту голландского судна, прибывшего из Амстердама. Он сразу вернулся в Ливорно и стал готовиться к отъезду. Один из его английских знакомых устроил ему свидание с губернатором, который выразил желание его видеть. Губернатор знал об Эмине и его планах (так как упомянутый выше Кинлок был назначен в Алеппо представителем не только

[48] английской компании, но и порта Ливорно) и сам тотчас предложил выдать ему имперский паспорт[7], чтобы он мог спокойно и безопасно путешествовать по Турции. Эмин приводит текст этого паспорта, в котором говорилось, что он отправляется в Турцию для сбора цветов, трав и птиц для имперского музея, и содержалась просьба оказывать ему всяческую помощь и содействие[8].

Обстояло ли дело так просто, как рассказывает сам Эмин? Действовал ли в данном случае «гуманный губернатор» исключительно из любезности или, выдавая, по собственной инициативе, это ложное свидетельство, исходил из определенных политических расчетов? Без дополнительных данных нет возможности ответить на этот вопрос. Мы можем сказать лишь, что уже предыдущий губернатор Ливорно Карло Гинорн всячески поощрял развитие торговли Ливорно с Востоком. Еще в 1747 г. был заключен торговый договор с Турцией, расширивший левантийскую торговлю Тосканы[9]. Несомненно, что после унии с Австрией значительно возросла заинтересованность тосканских государственных деятелей (выступавших к тому же, обычно, в качестве представителей общеимперских интересов) в Леванте и в восточных делах.

Чepeз две недели Эмин выехал из Ливорно и после тридцатидневного путешествия прибыл в Александретту. О своем приезде он известил одного видного алеппского негоцианта, к которому имел письмо от Монтегю. Последний выслал лошадей и армянина-проводника. Через три дня Эмин добрался до Алеппо, где был дружески принят этим коммерсантом. Посетил он также Кннлока, которому имперский паспорт предписывал, оказывать ему содействие.

В этом «прекрасном городе» Эмин пробыл всего несколько дней. Купив трех лошадей и наняв слуг армян, он вместе с большим караваном выехал на север. Была уже зима, вскоре выпал глубокий снег, путешествие было не из легких. Через некоторое время Эмин со своими слугами отделился от каравана и продол-[50]жал путь один, руководствуясь имевшейся у него картой и компасом. Ему не приходилось пользоваться своим паспортом, так как местные турецкие власти не чинили ему никаких препятствий. Он вел себя независимо, был вооружен, и турки принимали его за влиятельного константинопольского армянина, везшего султанский фирман.

На двадцать восьмой день пути, когда Эмин со своими слугами находился уже недалеко от Эрзерума, он узнал, что в ближайшей армянской деревне Енн-кей расположился турецкий воинский отряд. Приказав слугам переночевать в этой деревне, он сам отправился в соседнее село Дженис к западу от Эрзерума. О проведенной там ночи он рассказывает в своей автобиографии довольно подробно, и его рассказ очень интересен для выяснения цели его путешествия и тем задач, которые он ставил перед собой.

Когда он прибыл в эту деревню, то жители сперва приняли его за турка, отвели в дом сельского старосты, закололи для него барана и готовы были даже предложить ему деньги, так как привыкли к различным поборам. Пользуясь случаем, он задал собравшимся в доме старосты вопрос, почему они, христиане, не свободны. Те ответили, что их ждет свобода в лучшем мире, а на земле они должны подчиняться мусульманам. Тогда, сбросив маску, он сообщил, что он армянин и, вынув из кармана произведение древнеармянского историка Моисея Хоренскоо, стал рассказывать им об истории Армении, призывая их к борьбе за свободу и приводя пример западных христиан, не подчинявшихся, а боровшихся против неверных. Его горячий призыв был поддержан местным священником, который, напомнив своим односельчанам о пророчестве св. Нерсеса, заявил, что Эмин и является тем человеком, который освободит их от угнетателей.

Эта последняя ссылка требует некоторого пояснения. Уже к XII столетию в армянской литературе слагается легенда о сделанном будто бы католикосом Нерсесом, жившем в IV веке, предсказании об утере Арменией независимости, о порабощении армян сельджуками и о грядущем освобождении их, как и всех христиан, при содействии «римлян». Эта апокрифическая легенда, отражавшая надежды и чаяния, возникшие в связи с крестовыми походами, получила в дальнейшем большое распространение.. Постепенно легенда эта видоизменяется в соответствии с новыми условиями, и в дальнейшем место поработителей сельджуков занимают сперва монголы, а потом османы и персы, а «римляне» становятся «франками». Уже в начале XVII столетия испанец Антуан де-Говеа сообщал о распространенности среди армян этого «древнего пророчества», о чем писал и Галанус в своей [51] книге об армянской церкви, впервые изданной на латинском языке в 1650 г.[10]. Автобиография Эмина, подтверждая, таким образом, все эти сведения, свидетельствует о распространенности этой легенды и в середине XVIII столетия даже в глухих деревушках Западной Армении.

Приводя в автобиографии свою знаменательную беседу с жителями деревни Дженис, Эмин далее заявляет, что подобные принципы «истинной религии» и «воинственный дух» он старался прививать всюду, где проезжал. Таким образом, его пропаганда носила не случайный, а систематический характер и являлась, очевидно, одной из целей его путешествия в Армению. Путем такой пропаганды он рассчитывал подготовить то освободительное движение, о котором мечтал.

Спустя двое суток Эмин со своими слугами прибыл в Эр-зерум, бывший в то время не только одним из главных городов Западной Армении, но и важным узловым центром, куда прибывали караваны из Багдада, Ирана и Грузии. Там он вынужден был задержаться свыше месяца (32 дня) из-за снежных завалов. В Эрзеруме, однако, уже распространились слухи об истинных мотивах его приезда в Армению, слухи, которые дошли до сведения местных турецких властей. Эмину грозили большие неприятности. Однажды его посетил даже один янычар, которому было поручено выяснить подноготную. Помогло ему то, что эрзерумские янычары как раз в это время бунтовали против местного паши и назначенного Портой командующего, которые, ввиду этого, вынуждены были даже запереться в городской цитадели.

Подобные бунты, и неповиновения янычар были в ту эпоху обычным явлением. В «Турецком альманахе» за 1762 г. мы читаем, что янычары являются «дерзкими, непокорными и готовы бунтовать каждый раз, когда недовольство своими офицерами предоставляет им для этого повод»[11]. О бунте же эрзерумских -янычар, описываемом Эмином, мы имеем и непосредственные сведения из приказа Порты эрзерумскому паше, попавшего в руки русского посольства и пересланного в Коллегию иностранных дел. Султан, говорится в нем, должен был бы наказать всех «ослушников» и «главных старшин Осман-бея и Халил-бея», поскольку они «подвластных их до стычки и раздор с янычарами [52] допустили и через то повод к непорядку и замешательствам подали», но на этот раз он их прощает[12].

Спустя некоторое время Эмин получил возможность продолжить свой путь. Выехав из Эрзерума, он, через Баязет, отправился прямо в Эчмиадзин[13] местопребывание главы армянской церкви—католикоса.

После смерти, в ноябре 1755 г., католикоса Александра, его преемником был избран находившийся в то время в Константинополе смирнский епископ Исаак. Последний, не отказываясь официально от этого поста, затягивал, однако, свой приезд в Эчмиадзин. Прошло почти четыре года с момента его избрания, а он все еще находился в Эрзеруме, куда переехал из турецкой столицы. Наконец, руководители армянской церкви в Константинополе, по соглашению с Эчмиадзином, решили положить конец этому неопределенному положению. В конце ноября 1759 г.— т. е. за три-четыре месяца до приезда Эмина—был помазан в католикосы епископ Акоп. все эти годы бывший блюстителем ка-толикосского престола[14].

Акоп, уроженец города Шемахи, был одним из образованных богословов своего времени. В кругах Эчмиадзина он пользовался славой ученого мужа и превосходного преподавателя монастырской школы. Его преемник Симеон, описывая в одном из своих произведений деятельность своих предшественников, посвящает Акопу прочувствованные строки, называя его мужем полезным и разумным, способным ко всем делам, ученым и одаренным[15].

Перу Акопа принадлежало много трудов. Среди его литературных произведений мы находим хронику исторических событий, богословские трактаты и даже книгу стихов религиозного [53] содержания. Написал он, по-видимому, и подробную историю своего времени, которая до нас не дошла и на которую он ссы лается в краткой записи событий эпохи Надир-шаха[16].

Проведя почти всю жизнь в Эчмиадзине, Акоп хорошо знал монастырское хозяйство, которым лично руководил в течение ряда лет, о чем свидетельствуют составленные им приходно-расходные книги. Он сам писал также все важнейшие послания и письма, служившие образцами даже после его смерти[17].

Акопу довелось стать во главе армянской церкви в трудное время. После убийства Надир-шаха в 1747 г. Иранское государство снова впало в то состояние хаоса, безвластия и феодальных неурядиц, в котором оно пребывало с двадцатых годов, после падения Сефевидской династии. Сразу же активизировались все центробежные силы, все силы феодального сепаратизма. Центральная власть была парализована. Многочисленные претенденты на шахский престол сменялись с калейдоскопической быстротой. Племянник Надира Али-Кули был уже в следующем году низложен и ослеплен своим братом Ибрагимом, который, в свою очередь, был пленен и умерщвлен своими же войсками. Недолго удержался на троне и следующий претендент—Шах-Рух, который, будучи однажды свергнут и ослеплен, стал затем игрушкой в руках боровшихся друг с другом военачальников и предводителей племен. Такой же марионеткой был и потомок Сефевидской династии Исмаил, провозглашенный в Испагани шахом вождем бахтиарского племени Али-Мерданом. Настоящая же борьба за власть возгорелась между этим Али-Мерданом, вскоре затем убитым, Керим-ханом из племени зенд, Магомет-Гусейн-ханом, вождем каджарского племени, и одним из генералов Надира Азад-ханом, владевшим Азербайджаном. Лишь в конце пятидесятых годов стала вырисовываться победа Керима, сумевшего одержать верх над своими соперниками. Но отдельные ханы не хотели подчиняться новому повелителю (принявшему титул не шаха, каковым формально оставался Исмаил, а «векиля»—регента), власть которого более или менее упрочилась лишь в начале шестидесятых годов. [54]

Все эти многочисленные битвы, нашествия и феодальные войны (на которых мы здесь подробно останавливаться не можем)[18] в конец разоряли страну, затрудняли торговлю, гибельно отражались на сельском хоозяйстве. В Северном Иране, и в частности в Закавказье, все эти бедствия были еще более тяжелыми, потому что именно север Ирана служил ареной многочисленных битв, а Закавказье, кроме того, подвергалось постоянным нашествиям горских народов, участившимся в связи с ослаблением и распадом Иранского государства.

В каких условиях находилась Восточная Армения в год приезда в Эчмиадзин Эмина, видно из послания, написанного в 1760 г. католикосом по поводу тяжелого положения эчмиадзин-ского монастыря[19].

В своем послании, адресованном всему армянскому народу, Акоп напоминал о войнах, нашествиях и неоднократном разорении страны за последние сорок лет после «упразднения царства в Иране», т. е. после падения Сефевидской династии: «сколько было, восклицает он, смут и тревог, сколько городов и провинций было разрушено, сколько областей и деревень полностью обезлюдели, сколько жителей умерло и было убито, сколько было пленено и сколько бежало и рассеялось по чужим странам, стало странниками и изгнанниками...»[20].

Акоп детально описывал тяжелое материальное положение монастыря, лишившегося обычных приношений и не получавшего доходов со своих земель, так как из-за многочисленных нашествий все население окрестных деревень по приказу хана вынуждено было часто удаляться в ереванскую крепость, в результате чего земли оставались необработанными. [55]

Положение все эти годы, указывал далее католикос, была настолько тяжелым, что у него и монахов неоднократно возникала мысль покинуть монастырь. Их удерживало только сознание своего долга и значения католикосского престола для армянского народа. Но в настоящее время притеснения стали еще более нестерпимыми, чем раньше: раньше притеснители были из чужих стран, они приходили и уходили, теперь же притеснители свои, местные, притесняют они безбоязненно и каждодневно и притеснениям этим—невыносимым и неограниченным—не видно конца[21].

Этими местными притеснителями были Гасан-Али-хан, а затем его брат Гусейн-Али-хан. После смерти Надира ереванские ханы, как и прочие иранские феодалы, фактически стали самостоятельными и произвол их еще более усилился. Правда, вскоре Грузии удалось подчинить себе ереванское ханство. В шестидесятых годах положение Эчмиадзина улучшилось, благодаря покровительству грузинского царя, с которым вынужден был считаться Гусейн-Али-хан. Но в момент приезда Эмина положение было иным.

Каким притеснениям и вымогательствам подвергался в то время Эчмиадзин со стороны хана и его приспешников, мы узнаем из записи событий, происшедших после помазания в католикосы Акопа. Запись эта, сделанная им самим и сохранившаяся среди его переписки[22], является ценным документом для историй Восточной Армении начала шестидесятых годов.

Через несколько дней после своего помазания Акоп в сопровождении эчмиадзинских монахов, отправился в Ереван к хану с подарками. Но хан его не принял, велев передать, что подарки, привезенные им, недостаточны. Претерпев много неприятностей, пришлось в конце концов, подчиниться вымогательствам хана. [56]

В январе Акоп был вынужден отправиться в Ереван, ввиду новых требований хана, настаивавшего между прочим, на вторичной уплате налога, будто бы им не полученного.

Наступил февраль. Теперь сам хан пожаловал в Эчмиадзин с многочисленной свитой и войском и провел там несколько дней, причем все это время монастырь должен был содержать и кормить всех его людей. Перед отъездом хана Акоп был вынужден вновь преподнести ему подарок, который последний, однако, не принял, прислав католикосу список своих приближенных и распорядившись дать сперва им перечисленные в этом списке подарки, а затем уже сделать преподношение ему самому. Все это, разумеется, обошлось монастырю очень дорого.

Через несколько дней—новое несчастье. Один мусульманин, которому монастырь был должен деньги, хотя и получил их сполна и дал об этом расписку, обратился к хану с жалобой на монастырь, будто бы не уплативший своего долга. Тот прислал с ним в Эчмиадзин своего человека, требуя выплаты этой суммы. Для того, чтобы уладить это дело, пришлось опять истратить несколько туманов, а кроме того, ханский служащий избил одного

из монахов.

В марте, когда стал приближаться день мусульманского праздника байрама, хан потребовал через специального посланца, чтобы католикос подарил ему к празднику хорасанский ковер. Хотя последнему и показали несколько ковров, но они, ему не понравились, и он, продолжая сидеть в монастыре, стал «наносить большой вред св. престолу». Пришлось, наконец, раздобыть ковер на стороне. Ковер этот, вместе с другими ценными подарками, преподнесли хану в день байрама.

На пасху хан сам явился в Эчмиадзин, чтобы, поздравить ка толикоса с праздником, и преподнес ему пояс, посох и сладости. Но это оказалось лишь предлогом для новых вымогательств, так как католикос вынужден был «отблагодарить» его новыми щедрыми подарками.

В мае распространился слух о походе на Ереван тавриз-ского Фатали-хана. Все жители окрестных деревень и эчмиадзин-ские монахи во главе с католикосом вынуждены были отправиться в ереванскую крепость. Это тоже обошлось им очень дорого, так как хан, разумеется, соответствующим образом использовал это обстоятельство.

Наступил август. Когда выяснилось, что благодаря посредничеству Ираклия угроза нашествия Фатали-хана была предот-зращена, Акоп решил вернуться в Эчмиадзин. Но в это время пришла весть о нашествии лезгин. Через несколько дней лезгины действительно появились и вторглись в село Канакер близ [57] Еревана. Выступившее из Еревана войско разбило их и вытеснило оттуда; однако, получив педкрепление, лезгины вновь подошли со стороны Ошакана и Аштарака и приблизились к Эчмиадзину. Монастырю грозила непосредственная опасность.. Но лезгины внезапно удалились в сторону Севана, потом направились к Араксу и, захватив большое количество пленных, отправились в обратный путь; тут на них напал Ираклий, который освободил пленных и прислал их назад в Ереван. В результате всех этих событий Акоп смог вернуться й Эчмнадзнн лишь в сентябре [23].

Еще до этого, в июне, накануне лезгинского нашествия, Акоп решил предпринять важный политический шаг, к которому его побуждала вся тогдашняя обстановка. Чтобы правильно понять и оценить его намерение, следует сказать несколько слов о важном событии, происшедшем в это время в соседней Грузии.

Картлийский царь Теймураз и его сын кахетинский царь Ираклий в течение всех этих лет иранских межоусобнц успешно защищали независимость своих владении, то выступая против того или иного претендента, то поддерживая одного из них против другого, причем неоднократно ходили со своими войсками за пределы Грузии, предпринимая в частности походы на Ереван и Гянджу. Но положение Грузии все же было довольно тяжелым. Многочисленные войны разоряли страну. Особенно большим бедствием являлись постоянные нашествия лезгин, повторявшиеся из года в год, часто по подстрекательству боровшихся против грузинских царей иранских ханов. «Лезгины;—читаем мы про эти годы в хронике Папуна Орбелиани,—не прекращали делать набеги и опустошать Картлию. Иногда цари выступали против них из Тбилиси и разбивали их, иногда лезгины захватывали большую добычу»[24].

Набеги эти опустошали страну, так как основной целью лезгин был не только грабеж и захват добычи, но также увод в плен местных жителей, в частности мальчиков и девочек, которых продавали обычно в турецкие гаремы; Очень тяжело отражались лезгинские нашествия на сельском хозяйстве. В 1757 г. наступил такой голод, что, по словам грузинских хроник, «народ питался травами»[25].

Особенно большое нашествие лезгин имело место в 1759 г., когда в Грузию вторглись до восьми тысяч дагестанцев во главе с двумя предводителями—Кохтой и Чончол-мусою. Теймураз и Ираклий, при содействии имеритинского царя Соломона, в конце концов одолели их, причем Кохта был убит в сражении, а Чончол-муса вынужден был со своими людьми удалиться в Дагестан[26]. Однако ущерб, нанесенный этим нашествием, был очень значителен.

В результате всех этих опустошительных набегов и разорения страны были в корне подорваны и финансы Теймураза, который нуждался не только в защите своего государства от лезгин, но и в финансовой помощи.

В этой обстановке Теймураз обратил свои взоры в сторону великой северной державы. Уже в 1752 г. картлийский царь, вместе со своим сыном, посылал в Россию митрополита Афа-пасия и князя Симеона-Макаева, чтобы, добиться покровительства-русской императрицы Елизаветы Петровны[27]. До нас дошел текст письма обоих грузинских царей к императрице, в котором они, прося защиты, сообщали, что «таковых нестерпимых бед никогда земля наша не видела», что их царство «окружено разными неверными народами и непрестанно, лето и зиму с нами воюют, разоряют нас, убивают и пленят и много сильнейше и множайше нас суть и желают разорить церкви святые, истребить имя христианства»[28].

Теперь картлийский царь решил отправиться в Россию сам. По-видимому, одной из причин, побудившей его предпринять этот шаг. была и его ссора со своим сыном Ираклием. Так например князь Отар Туманов, основываясь на словах приближенных самого Теймураза, сообщал астраханскому губернатору, что Ираклий неоднократно убеждал своего отца удалиться от дел и даже постричься в монахи; тот, однако, не желая делать этого, принял, в конце концов, решение отправиться в Россию[29]. Выехав[58]из Грузии с большой свитой, он в мае 1760 г. прибыл в пограничную русскую крепость Кизляр[30].

Мы имеем вполне достоверные сведения о целях поездки Теймураза и о том, чего он хотел добиться от русского правительства. Несколько лет спустя, в 1768 г., Екатерина II, в связи с начавшейся войной с Турцией, задала Коллегии иностранных дел ряд вопросов о Грузии, первый из которых гласил: «по какой причине выезжал сюда отец Ираклия?». В своем рапорте Коллегия иностранных дел по этому поводу...сообщала следующее: «Теймураз, владетель Грузинской, предъявил в Кизляре причиною приезда своего в Россию принятое им желание и намерение, по примеру предков своих, из которых некоторый были на поклоне у всероссийских монархов, чтоб и ему сподобиться видеть и воздать почтение блаженныя и вечнодостойныя памяти государыне императрице Елисавете Петровне, но здесь при дворе будучи, просил о даче ему войска для защищения своего отечества от лезгинцов или о снабжении его для того чрез некото-рыя годы знатною денежною суммою, обещая оную при первом поправлении своего состояния возвратить, а между тем, по приведении владения своего в безопасность, стараться укротить и в Персии мятежи и благожелательного здешним интересам шаха на персидский престол возвести»[31]. Дело шло, следовательно, о том, чтобы добиться покровительства России[32] и получить помощь войсками или хотя бы деньгами, взамен чего картлийский царь брал на себя обязательство содействовать усилению русского влияния в Закавказье и Иране путем поддержки желательного для русского правительства претендента на шахский престол[33]. [59]

Именно в это время католикос Акоп также решил выступить. с аналогичным обращением к России. 17 (28) июня того же 1760 г. он написал послание на имя «русского императора», т. е. императрицы Елизаветы Петровны. Народ армянский и народ грузинский, говорилось в нем, с давних времен находятся в зависимости от чужеземцев. Но за последние годы, с тех пор как распалось царство персов, еще более увеличились их горести и испытываемые ими притеснения. Причиной этому, главным образом, лезгины, которые за последние годы производили непрерывные набеги как на Армению, так особенно на Грузию. Невозможно сосчитать, скольких пленных они увели, сколько людей убили, скольких монахов полонили и церквей разрушили. Хотя грузинские цари Теймураз и Ираклий денно и нощно боролись с лезгинами и часто побеждали их, но все же не имели возможности предотвращать их набеги. Вследствие подобных неописуемых бедствий, говорилось далее в послании, царь Теймураз отправился к русскому императору, чтобы просить о помощи и спасении, здешних христиан, которые ожидают эту помощь с величайшей надеждой. Поэтому и он, католикос, обращается к нему с мольбой исполнить, ради святой веры, просьбу царя Теймураза и взять на себя заботу о «несчастном нашем народе и народе грузинском»[34].

Внимательное ознакомление с этим посланием не может не привести к заключению, что оно не носило случайного характера и вряд ли было написано Акопом по собственной инициативе. В послании католикоса Грузии и грузинам отведено не меньше места, чем армянам; речь идет, в основном, не о насилиях местных ханов, а о нашествиях лезгин, что, как справедливо подчеркивается в самом письме, имело в то время для Грузни большее значение, чем для армянских областей; наконец Акоп говорит о совместной (Теймураза и его) просьбе и выступает с ходатайством о благоприятном ответе царю. Следует поэтому полагать, что послание католикоса имело своей непосредственной целью оказать поддержку переговорам Теймураза в Петербурге. Принимая во внимание удельный вес и влияние, которым пользовалась уже в то время армянская буржуазия в России и даже непосредственно при русском дворе, подобное выступление главы армянской церкви могло, с точки зрения грузинского царя, быть не бесполезным.

Но совершенно очевидно, что Акоп с большой охотой написал это обращение, так как подобное выступление вполне соот-[60]ветствовало и его собственным стремлениям. В тяжелых условиях, в которых находился в то время Эчмиадзин, он также стал, вполне естественно, возлагать свои надежды на помощь и покровительство могущественной России.

Мы имеем, однако, очень серьезные основания полагать, что это послание католикоса не было отправлено по назначению. Дело в том, что в эчмиадзинском архиве кроме копии этого послания (среди копий других писем католикоса) имеется также его подлинник. Что это не вторая, отдельная копия, а именно⁴подлинник, свидетельствуют две приложенные печати католикоса—большая и малая[35]. В то же время в архиве Коллегии иностранных дел, где хранится послание преемника Акопа Симеона от 1768 г., мы не находим грамоты Акопа, которая удостоилась бы, несомненно, не менее бережного хранения.

Можно даже сделать вполне обоснованное предположение, почему это важное послание не было своевременно отправлено. Мы уже знаем, что как раз в это время католикос вынужден был, по требованию хана, перебраться в Ереван. Из ереванской же крепости, где он жил под непосредственным надзором ханских властей, отправлять подобное послание было, очевидно, слишком рискованно. Поэтому, есть все основания считать, что послание Акопа так и не было отправлено по назначению[36]. Но для нас важно то, что весной 1760 г., в момент приезда в Эчмиадзин Эмина, католикос Акоп намеревался выступить с подобным обращением к России, в связи с поездкой туда картлийского царя.

Какие надежды пробудила в нем поездка Теймураза в Россию и с каким волнением ждал он вестей из Петербурга, видно из его переписки с Ираклием. Так, в одном из своих писем Акоп посылал благословение его отцу Теймуразу и молил Бога, чтобы последнего постигла удача и чтобы, осуществились все его добрые замыслы[37]. В другом письме, от 5 мая 1761 г., католикос снова писал, что денно и нощно помышляет о Теймуразе, и о том, [61]
насколько преуспел он в своих добрых замыслах; он упрекал Ираклия, что тот до сих пор не известил его об этом[38].

III

Первые три дня по прибытии в Эчмиадзин Эмин, на правах паломника, прожил в самом монастыре, а затем перебрался в соседний монастырь св. Гаянэ, настоятель которого епископ Агарон был знакомым его деда[39] и предоставил ему там помещение, но не даром, а за плату.

По приезде в Эчмиадзин Эмин сразу же стал делать расспросы и с глубоким прискорбием узнал о смерти одного из карабахских храбрецов, отважного монаха Авага, прославившегося во время войн тамошних меликов против местного Панах-хана. Это известие побудило его отказаться от своего намерения от-правиться в Карабах, где он рассчитывал присоединиться к этому монаху, организовать воинский отряд, а затем отправиться к царю Ираклию с предложением своих услуг.

После семи недель пребывания в Эчмиадзине, Эмнн решил поехать в Ереван: он хотел вручить оставшиеся у него деньги— примерно 200 цехинов—одному ереванскому купцу, чтобы получить вексель с оплатой в Тбилиси. Таким образом, после нескольких недель пребывания в Эчмиадзине, он решил, наконец, отправиться прямо к Ираклию, на которого возлагал такие надежды еще будучи в Англии.

Успешно закончив в Ереване свои дела, Эмнн вернулся в тот же день в Эчмиадзин. Однако при въезде туда пастухи, с которыми он повстречался, натравили на него собак, одну из которых ему пришлось застрелить. На следующее утро, по распоряжению монастырских властей он был арестован, так как оказалось, что застреленная им собака принадлежала монастырю. Его препроводили в маленькое помещение с низким потолком, построенное над пекарней. Это было место заключения и место своего рода пытки, так как жара там была невыносимая. Там находились уже один монах и один мирянин—двоеженец, к которому его приковали цепью. [62]