[Исторический раздел] | [Оглавление] | [Библиотека «Вехи»]

 

 

_{а.р.иоаннисян}

 _{ИОСИФ ЭМИН}

ՀՈՎՍԵՓ ԷՄԻՆ

 

 ГЛАВА  ТРЕТЬЯ

В РОССИИ

 

 

I

Несколько месяцев, проведенных Эмином в Лондоне, были посвящены приготовлениям к поездке в Россию. О его жизни в этот период мы имеем очень мало сведений. До нас дошло его краткое письмо к Монтегю, написанное 7 июля 1761 г.[1] Из этой записки мы узнаем, что он по-прежнему посещал своих англий­ских друзей; интересно также отметить, что он имел встречи с какими-то армянами: он писал, что у него назначено свидание с одним соотечественником. До нас дошло также письмо Эмина к одному из своих покровителей[2], в котором он оправдывался в постигшей его неудаче, указывая, в качестве положительного результата своего путешествия, на приобретенный им опыт и знание страны (т. е. Армении) и протестовал против недовер­чивого отношения к его рассказам, как к арабским сказкам. В своей автобиографии он также сообщает, что многие его дру­зья с трудом верили, что он доехал хотя бы до Александретты; помогло лишь письмо Росселя из Алеппо, подтвердившее прав­дивость его рассказа.

Отправиться в Россию оказалось не так просто. Нужно бы­ло заручиться не только паспортом, но и соответствующими ре­комендациями к русским государственным деятелям и влиятель­ным лицам в Петербурге. В этом Эмину опять помогли его анг­лийские друзья. Монтегю раздобыла для него рекомендательное письмо от графа Бата к английскому послу в России Кейту. Архиепископ кентерберийский, воспитатель его приятельницы мисс Тальбот, написал письмо капеллану английской церкви в Петербурге Дюмареску. Его друг Моисей рекомендовал его сво-[68]ему родственнику и однофамильцу-придворному врачу импера­трицы Елизаветы.

Наиболее интересным является для нас лицо, доставшее Эмнну паспорт на въезд в Россию. То был Джонас Хенвей, ком­мерсант, путешественник, а впоследствии известный филантроп[3], совершивший в сороковых годах поездку в Иран и опублико­вавший описание своего путешествия. Во втором томе работы Хенвея мы находим исторический обзор политических событий в Иране и, между прочим, довольно подробное описание посоль­ства в Персию Исраэля Ори. Можно поэтому легко представить себе, как он был поражен, встретив в Лондоне другого армя­нина, также поставившего перед собой целью восстановление независимого армянского государства. Несмотря на свои непри­язненные отзывы об армянах—конкурентах английских торгов­цев на Ближнем Востоке, с Эмином у него, видимо, установи­лись столь дружественные отношения, что именно он и оказал ему самую существенную услугу. Через русского посла князя Голицына, которому Эмин был представлен еще за два года до этого леди Ярмут, он раздобыл для него паспорт на въезд в Россию.

В архиве Воронцовых, находящимся в настоящее время сре­ди прочих архивных фондов в Ленинградском отделении Ин­ститута истории Академии наук СССР, сохранилось три докумен­та на французском языке, относящихся к поездке Эмина в Рос­сию. Это французский перевод письма Эмина Голицыну от 1 сен­тября 1761 г., рекомендательное письмо Голицына канцлеру М. И. Воронцову от 4 сентября и письмо Воронцова Голицыну от 23 ноября того же года[4]. [69]

В своем письме Голицыну[5] Эмин выражал благодарность за оказанный ему радушный прием. Следовательно, чтобы за­ручиться паспортом на въезд в Россию и рекомендациями рус­ского посла Эмин, действуя через Хенвея, добился личного сви­дания с Голицыным. Выполняя пожелание последнего, он далее в своем письме кратко излагал историю своей жизни. «В своем детстве, указывал он, мой дед, мой отец и мои родственники внушили мне благородные идеи о патриотизме». Описывая свой приезд в Англию, вызванный страстным желанием знания, и мытарства, которые на первых порах ему пришлось там претер­петь, он писал: «Я надеюсь, что это не повредит мне в ваших глазах если я скажу, что я страдал лишь из любви к моим го­нимым соотечественникам-армянам». Он выражал радость, что во время начавшейся в Европе войны, в которой он принял уча­стие, ему не довелось сражаться «против непобедимых русских, император и государь которых Петр первый был отцом и по­кровителем моих гонимых соотечественников-армян». Рассказав далее о своем путешествии в Армению и возвращении в Англию, он в заключение писал: «Мое намерение остается прежним..., а именно отправиться с рекомендацией Вашего превосходительст­ва в Санкт-Петербург, чтобы быть представленным Тамраз Мир­зе (Теймуразу.—А. И.), с тем, чтобы он послал меня к своему сыну грузинскому принцу Ираклию в Тифлис, дабы мне выпало счастье служить у этого знаменитого и прославленного вождя, и иметь удовольствие и честь сражаться за христианскую веру и за свободу моих соотечественников. Смею льстить себя надеж­дой, что Ваше превосходительство, имея доказательство моей честности и моих христианских принципов, не откажет мне в своем покровительстве, дав мне рекомендательные письма, с тем, чтобы я имел возможность выполнить свое намерение, за что я буду глубоко признателен всю мою жизнь».

Четыре дня спустя Голицын написал специальное письмо М. И. Воронцову[6], в котором рекомендовал ему Эмина. Письмо это интересно прежде всего тем, что свидетельствует о высокой оценке Эмина как незаурядной личности, о той репутации храб­рости, одаренности и честности, которую приобрел он за время пребывания в Англии. «Я счел необходимым написать Вашему превосходительству настоящее письмо, чтобы представить человека в некотором роде необыкновенного. Он армянин, ро­дившийся  в  Персии,  и зовут его Иосиф  Эмин.  Французский пе-[70]ревод его письма, написанного на английском языке, которым он владеет в совершенстве, и которое я решаюсь приложить к на­стоящему письму, достаточно осведомит Ваше превосходитель­ство, какого рода этот человек и какова цель, которую он ста­вит перед собой отправляясь в Россию». Голицын далее указы­вал, что Эмин добился внимания и покровительства со стороны ряда близких к английскому двору лиц, в том числе графа Нор­тумберленда и графа Бата, которые специально рекомендовали его и рассказали ему о нем много хорошего. Говоря о намере­нии Эмина поступить на службу к Ираклию, чтобы бороться против врагов своих соотечественников, Голицын далее писал: «Я должен предоставить просвещенному суждению Вашего пре­восходительства решить, в какой форме будет уместно оказать ему содействие в его намерениях. Его храбрость, его необычай­ное дарование (son génie extraordinaire), его честность здесь об-щепризнаны и кроме того считают, что он приобрел опыт в воен­ном искусстве. Поэтому его можно было бы даже с пользой принять на службу ее величества,—тем более, что он по-види­мому обладает полезными знаниями относительно Оттоманской империи к имеет много связей среди христиан, своих соотечественников — в том случае если возникнут препятствия, чтобы послать его к принцу Ираклию, хотя, по-видимому, у него нет дру­гого желания, кроме этого, и если он не сумеет его осуществить, то он намерен вернуться в эту страну». Итак, Голицын рекомен­довал не только принять Эмина и оказать ему содействие, но и по возможности использовать его на  русской службе.

Паспорт, выданный Голициным Эмину, сохранился в архи­ве Коллегии иностранных дел. Паспорт этот, подписанный самим Голицыным, помечен 24 августа—4 сентября 1761 г. Текст его гласит, «что показатель сего Иосиф Эмин армянин, по требо­ванию от меня сего пашпорта, отправляется отсюда в Россию в столичный город Санкт-Петербург на корабле для исправления там своих партикулярных дел, чего ради снабдив сим пашпор-том, всех во областях ея императорского величества всероссий­ской учрежденных везде по заставам господ командиров прошу не токмо свободно и без всякого задержания вышеупомянутого Иосифа Эмина с имением в проезде его до Санкт-Петербурга соблаговолить пропускать, но и в случае нужды ему всякое вспо­можение чинить»[7].

Нортумберленд вручил Эмину сто фунтов стерлингов и обе­щал  пересылать  по сто фунтов ежегодно  в  течение двух после-[71]дующих лет. Монтегю и другие его покровительницы подарили ему шестьдесят фунтов. Когда все приготовления были закон­чены, Эмин, распростившись с друзьями, отправился в путь.

Переезд по морю в Ригу оказался очень трудным, из-за штор­мов на Балтике. Дальнейший путь Эмпна, после прибытия его на русскую территорию, мы можем проследить по отметкам, сделанным на его паспорте. 11 (22) октября его паспорт был зарегистрирован в лифляндской генерал-губернаторской канце­лярии, 21 октября (1 ноября) предъявлять в Дерите, 25 октября (5 ноября) в Нарве[8].

По прибытии в Петербург Эмин сразу отправился к капел­лану английской церкви Дюмареску, к которому имел рекомен­дательное письмо от архиепископа Кентерберийского. Дюмареск принял его очень любезно и даже предоставил комнату у себя в доме. Другие рекомендательные письма ввели Эмина к докто­ру Монсею, а также к английскому послу Кейту. Наконец, че­рез несколько дней состоялась его встреча с русским канцлером графом Воронцовым.

Михаил Илларионович Воронцов стал канцлером лишь в 1758 г. после падения его соперника Бестужева. Но он был в то время уже старым и опытным государственным деятелем. Один из близких Елизавете людей, участник переворота 1741 г., же­натый на родственнице императрицы, он вскоре, в 1744 г., был назначен вице-канцлером и занял прочное место в государствен­ном аппарате елизаветинской империи. Даже временная немилость, в связи с делом Лестока, оказалась не в состоянии надолго по­колебать его положение. В исторической литературе оценка лич-[72]
ности Воронцова и его государственной деятельности всегда вы­зывала споры. Воронцов не принадлежал, конечно, к плеяде крупнейших дипломатов своего времени. Но чиновник он был аккуратный и добросовестный и человек патриотически настро­енный, искренне стремившийся к благу и могуществу России. Противник немецкого засилия и немецкой ориентации, он содей­ствовал вступлению России в семилетнюю войну.

О приезде Эмина и его намерениях канцлер узнал из пись­ма русского посла в Лондоне Голицына, полученного им (как видно из соответствующей пометки) 10 ноября. Голицын был близким ему человеком и пользовался его расположением. Как раз в это время, прося о собственной отставке, он ходатайство­вал перед императрицей о назначении Голицына вице-канцле­ром[9]. Именно письмо Голицына и побудило, несомненно, Ворон­цова обратить внимание на Эмина, так как одни английские ре­комендации вряд ли могли в то время иметь решающее значе­ние[10].

По желанию Воронцова встреча между ним и Эмином прои­зошла у него на дому. Эмин явился к нему в сопровождении английского посла Кейта, доктора Монсея и Дюмареска. В ав­тобиографии он излагает довольно подробно свою беседу с рус­ским канцлером, во время которой роль переводчика выполнял Дюмареск.

Сославшись на письмо Голицына, Воронцов задал ему во­прос—на что он рассчитывает, намереваясь ехать на службу к Ираклию, если последний настолько беден и слаб, что его отец Теймураз вынужден был даже приехать в Петербург просить о помощи деньгами и войсками? В ответ на это Эмин указал, что Грузия вовсе не такая бедная страна, наоборот, она одна из бо-[73]татейших стран по своим природным ресурсам; там производятся, два ценных предмета торговли—шелк и хлопок, там изобилие съестных припасов и вина; при европейском управлении эта стра­на могла бы процветать, быть счастливой и независимой; армя­не также могли бы присоединиться к грузинам для изгнания из своей страны магометан. Ведь те же грузины, попавшие в ту­рецкое рабство, часто возвышаются и становятся пашами и ве­ликими везирами; ведь те же армяне становятся придворными банкирами в Константинополе и богачами в Индии; ведь сам же он, приехавший в Англию босым, стал теперь достойным вни­мания канцлера; почему же армяне и грузины не могут быть столь же предприимчивыми в своей собственной стране?

Эта импровизированная речь произвела на Воронцова бла­гоприятное впечатление и, обращаясь к доктору Монсею, он сказал по-русски: «Право, очень хорошо говорил вот этот доб­рый человек»[11]. Затем он распорядился послать за царем Тей­муразом и попросить последнего приехать к нему.

Картлийский царь находился в Петербурге уже около года. В русской столице он был принят с подобающими почестями и жил со своей свитой за счет русского правительства на положе­нии прибывшего с официальным визитом иностранного государя. Из «камерфурьерских журналов» за 1761 г. мы узнаем, что Тей­мураз имел аудиенцию у Елизаветы, был представлен наследни­ку, великому князю Петру Федоровичу и великой княгине Ека­терине, присутствовал на придворных торжествах, спектаклях, свадьбах[12].

Когда он прибыл к Воронцову, последний представил ему Эмина, рекомендуя использовать его в Грузии. Теймураз, спер­ва удивленный, поблагодарил затем канцлера и выразил надеж­ду, что его сын Ираклий послушает его совета и будет действо­вать совместно с Эмином. Во время обеда, который был вскоре подан, царь сидел между Воронцовым и Кейтом; английский по­сол на французском языке рассказывал канцлеру о жизни Эми­на, а тот через грузинского переводчика давал  пояснения царю. [74]

После обеда Теймураз отвез Эмина к себе домой. Во время двухчасовой беседы он всячески ободрял его, выражая надежду, что армяне вскоре объединятся с грузинами, дабы окончательно сбросить с себя иноземное иго.

Это свидание Эмина с русским канцлером и грузинским царем не было последним. По его словам, он после этого каждый день ходил к Теймуразу и несколько раз обедал с ним у канцлера. Никаких подробностей об этих новых встречах и имевших место беседах он, однако, не сообщает.

О впечатлении, произведенном Эмином на Воронцова, мы знаем из ответного письма последнего Голицыну от 23 ноября 1761 г.[13] «История человека, которого Вы мне рекомендовали, писал он, на самом деле достаточно необычайна, но его намере­ния кажутся мне немного химеричными. Я прошу Вас, однако, быть твердо убежденным, что следуя Вашей рекомендации, я окажу ему содействие в том, что зависит от меня. Я представил его принцу Грузии, который его очень хорошо принял и который возьмет его с собой; он будет служить у принца, его сына, и смо­жет тогда проявить свой талант и свое умение. Таким образом, я считаю, что он преуспел во всем, на что он мог рассчитывать, приехав сюда. Я желаю, чтобы он был столь же удачливым и в остальном». В заключение канцлер обещал сообщать Голицыну новости об Эмине, по мере их поступления.

Письмо Воронцова подтверждает рассказ Эмина о радуш­ном приеме, оказанном ему русским канцлером, познакомившем его с картлинским царем, намеревавшегося взять его с собой в Грузию. Хотя Воронцов и характеризовал намерения Эмина как несколько химерические, он не только не хотел им препятство­вать, а, наоборот, готов был оказать ему возможное содействие.

Отправляясь в Петербург, Эмин, несомненно, имел в виду добиться свидания и с самой императрицей. Но это ему не уда­лось. Елизавета умирала. Уже с начала года распространялись слухи о ее болезненном состоянии. В этот последний год своей жизни она почти не выходила, часто оставалась в постели. 17 ноября у нее был лихорадочный приступ, после которого насту­пило некоторое улучшение. Но уже 12 декабря ей стало опять плохо. Тщетно придворные врачи—Монсей, Шиллинг и Круз— отворачивали кровь и принимали все меры, доступные тогдашней медицине. Дни императрицы были уже сочтены[14]. [75]

Доктор Монсей, постоянно хлопотавший у постели умираю­щей, сообщил, однако, своему новому знакомому, что Елизавета узнав о приезде Эмина в Петербург, выразила сочувствие его планам, обещала свое покровительство и очень тепло отозвалась об армянах, как о честном и преданном народе, напомнив при этом о благожелательном отношении к ним своего отца—Петра I.

Дюмареск, у которого он жил, в свою очередь рассказал Эмину, что он говорил о нем и его намерениях с великой княги­ней Екатериной. Будущая русская императрица уже тогда вы­сказала мнение, что наличие армянского государства имело бы большое значение для Российской империи, особенно в случае войны с Турцией, и что армяне, являясь трудолюбивой нацией, могли бы еще больше преуспевать и стать свободным и процве­тающим народом.

 

II

Елизавета скончалась 25 декабря 1761 г. или 5 января 1762 г. по новоому стилю. Как раз в эти дни Теймураз собирался вые­хать из Петербурга на родину. Об этом мы узнаем из доклада Воронцова новому императору от 27 декабря. В числе «пред­ставлений», сделанных им Петру III с ходатайством о наложе­нии соответствующих резолюций, мы находим, между прочим, и следующее: «об отпуске Грузинского владетеля в отечество его, о чем он неоднократно уже просил; об учинении ему обна­деживания о высочайшей его императорского величества про­текции как к нему самому, так сыну и народу его...»[15].

Но Теймуразу не довелось вновь увидеть родную страну. Через две недели—8 (19) января—он скончался в Петербурге[16]. Это было большой неудачей для Эмина, рассчитывавшего на помощь и покровительство картлийского царя, с которым у него установились такие хорошие отношения.

Поскольку новый император был известен как любитель военных, то английские друзья дали было Эмину совет по­ступить на русскую службу, что по их мнению могло открыть перед ним заманчивые перспективы. Но тот оставался непре­клонным; он думал не о личной карьере, а об освобождении своего народа и хотел поэтому, во что бы то ни стало, ехать в Грузию и Армению. До нас дошло его письмо из Петербурга Лильтону от января   1762 г.[17], в  котором он, в связи со своими [76] планами, просил дать ему совет, как оберегать и защищать стра­ну против воинственной нации, как наладить финансы в такой совершенно разоренной стране, не имеющей никаких доходов, каким образом приучить народ к трудолюбию. Как видим, мысль о поездке в Закавказье не покидала его ни на минуту.

В архиве Коллегии иностранных дел сохранилось дело о выдаче Эмину паспорта на выезд из России на Кавказ[18]. Мы на­ходим в этом «деле» прежде всего прошение Эмина от февраля 1762 г. (день не указан), поданное им на имя Петра III. Проше­ние это написал для него некий «бывшей в Берг-коллегии кан­целярист Петр Попов»—очевидно, из тех армян, с которыми он познакомился в Петербурге. На документе имеется собст­венноручная подпись Эмина на армянском языке. В прошении, в котором он назван купцом «персидского города Амадана», го­ворится о его прибытии из Англии «в прошлом 1761 году для купечества» с паспортом от Голицына и его желании «отсюда ехать возвратно во отечество свое в Персию через Астрахань и Кизляр», в связи с чем он просит выдать ему надлежащий пас­порт, указывая, что об его отъезде «напечатано в здешних ведо­мостях».

Действительно, в трех номерах «Санкт-Петербургских но­востей» от 12, 15 и 19 февраля 1762 г. мы находим следующее объявление, обязательное в то время для всех желавших полу­чить разрешение на выезд из Российской империи: «Имеющие долги на отъезжающих отсюда армянине Иосифе Эмине да грузинском армянине же Папе Хатове, сыскать их могут на Адмиралтейской стороне близ Галерного двора в доме англий­ского пастора Думареска»[19].

Далее, в «деле» Эмина имеется черновик указа о выдаче ему паспорта, окончательный текст которого мы находим в про­токолах публичной экспедиции Коллегии иностранных дел. Указ этот, помеченный 22 февраля, подписан Воронцовым и чинами коллегии[20]. До нас дошел также черновик самого паспорта, вы­данного Эмину. В нем объявлялось «кому о том ведать надле­жит, что показатель сего персидского города Амадана купец ар­мянин Иосиф Эмин отпущен из России во отечество его в Пер­сию  через  Астрахань  и  Кизляр  и  имеет прежде выезда отсюда [77] явиться с сим здесь в главной полицмейстерской канцелярии во свидетельство того отпуска и для свободного проезда»²¹.

Получив, однако, этот паспорт и выяснив, что он назван в нем купцом. Эмин вновь обратился в Коллегию иностранных дел. Об этом мы узнаем из следующей записи, которую находим в его «деле»: «1762-го февраля 27 день в Коллегии иностранных дел армянин Иосиф Эмин сказал, что в данном ему из оной Кол­легии 22-го числа сего ж февраля к отъезду его отсюда в Пер­сию паспорте, написан он с поданного от него во оной коллегии прошения купцом, а он беков сын, а не купец, почему и в пас­порте чрезвычайного посланника князя Голицына, с которым он из Англии сюда приехал, написан он токмо армянином, а с чего он в означенном прошении его именован купцом того он не зна­ет и купцом не сказывался, а учинено оное ошибкою писца, ко­торой ему Эмину прошение писал, ибо он Эмин российской гра­моте не знает, и просит, чтоб ему паспорт дать вновь не именуя его во оном купцом».

Эта просьба Эмина была уважена. 28 февраля был  подпи­сан указ о выдаче ему нового паспорта[21].

При содействии Воронцова Эмин получил не только необхо­димый ему пропуск для поездки на Кавказ, но и специальное рекомендательное письмо на имя грузинского царя Ир[22]аклия. Подлинник этого письма, подписанного Воронцовым, до нас, к сожалению, не дошел. Мы знаем о его содержании лишь из изло­жения самого Эмина, сообщающего, что письмо было написано по-русски и переведено для него на английский язык Дюмареском. Воронцов писал о желании Эмина поступить на службу к Ираклию и сообщал о намерении покойного царя Теймураза взять его с собой в Грузию. В заключение он просил, в случае недовольства Эмином или разногласий с ним отпустить его назад в Россию, с тем, чтобы  можно   было   использовать его на русской службе[23].

Доброжелательное отношение Воронцова к Эмину объясня­лось, вопреки мнению последнего, не только личной симпатией к нему канцлера и даже не традиционным благожелательным отношением Коллегии иностранных дел к армянам вообще[24], а интересами русской внешней политики. [78]

Как раз в это время Воронцов, в связи с вступлением на пре­стол Петра III, написал 23 января 1762 г. для нового императо­ра «мемориал», содержавший «краткое описание системы евро­пейской и обязательств принятых Россией с союзными ей ныне дворами», к которому были приложены шесть отдельных «арти­кулов», в том числе посвященные Персии и Порте Оттоман­ской[25].

Записка о Персии отмечала безвластие и смуты в этой стра­не и ущерб от этого для русской торговли[26]. В докладе же об Османской империи канцлер указывал, что хотя Турция не име­ет теперь общих границ с Россией, за исключением вассально­го Крыма, «однако и ныне может вредить России по многим консидерациям»—и через тех же крымских ханов, и по польским де­лам, и используя смуты в Персидском государстве для своего распространения в сторону Каспийского моря, «понеже в таком случае не трудно им будет не токмо заведенный на том море российский торг испровергнуть, но и очистить себе путь во внут­ренние пределы российские».

Указывая на эти опасности со стороны Турции, Воронцов рекомендовал не ограничиваться лишь оборонительной тактикой. Наоборот, в своей докладной записке он набрасывал широкие планы русской экспансии на Восток: «А на будущее время для России желать надобно, чтоб приобретением полуострова Крыма или Донского устья, или какого-нибудь места удобного к содер­жанию флота на Черном море, доставить себе на оном твердое основание и тем азиятские и другия ближние к тому морю ев­ропейские области Порты Оттоманской також город Констан­тинополь, и вообще турок и татар, содержать в страхе и под законами, а тамошнюю коммерцию обратить в свою пользу, и оную  распространить  с полуденной стороны Европы».

Развивая все эти планы и заявляя, что, несмотря на мирный трактат 1739 г., «на добрую веру и совесть турков полагаться не можно»—канцлер ссылался как на положительный фактор на австро-русский союз против Турции, заключенный еще в 1746 г. и возобновленный в  1761 г. Но, одновременно, он указы-[79]вал, что после срытия азовских укреплений Россия туркам не­посредственно угрожать не может, «кроме того, что по едино­верию с разными в турецком подданстве находящимися народа­ми, которые составляют большую и знатнейшую часть турецко­го владения в Европе и к России оказывают себя усердными и благонамеренными, может она, в случае нужды, тайною или яв-ною им помощию, турецкий двор беспокоить и приводить в за­боту»[27].

Как бы ни оценивать деятельность Воронцова и его личные способности, как государственного деятеля, несомненно, что в восточном вопросе он предвосхищал те стремления и тенденции русской политики, которые нашли столь яркое проявление в екатерининскую эпоху. Это относится, в частности, к его наме­рениям использовать освободительные движения христианских народов, находившихся под турецким игом. В этом направлении предпринимались уже вполне реальные шаги. Еще в конце цар­ствования Елизаветы в Черногорию был направлен в этих целях русский агент некий Пучков[28].

Кавказ также не мог не привлекать внимания русской дип­ломатии, особенно вследствие иранских неурядиц, опасности распространения турецкого влияния в сторону Каспийского мо­ря и интересов русской торговли, на которые ссылался Ворон­цов. Именно поэтому последний и рекомендовал новому импера­тору учинить «обнадеживание» Теймуразу «о высочайшей его императорского величества протекции, как к нему самому, так сыну и народу его». Именно поэтому он и отнесся столь благо­желательно к Эмину и его планам, даже не считая их вполне реальными. Освободительные идеи Эмина отнюдь не шли в раз­рез с интересами русской восточной политики.

 

III

Заручившись паспортом и рекомендательным письмом канц­лера, Эмин в марте 1762 г. выехал из русской столицы. Через Москву он отправился в Астрахань. Там ему пришлось задераться довольно долго из-за снежных завалов в кавказских го­рах, которые могли помешать его дальнейшему путешествию. Ввиду этого он счел необходимым отправить из Астрахани пос­ланца с письмами к карабахским меликам и царю Ираклию. Здесь же он узнал о государственном перевороте и низложении Петра III.[80]

Наконец, видимо, в конце июля или в начале августа, он вые­хал в Кизляр[29]. Ехал он, однако, не один. В Астрахани он наб­рал отряд из тридцати молодых армян, которые «со своим ору­жием и своими конями» присоединились к нему и отправились вместе с ним. Его въезд в Кизляр 9 августа оказался очень торжественным. По его словам, чуть ли не около трехсот мест­ных армян, услышав о его приезде, выехали к нему навстречу за две мили от города. К ним из любопытства присоединились пятьсот-шестьсот терских «татар». И со всей этой кавалькадой, вооруженных и невооруженных всадников он въехал в Кизляр, где его приветствовали возгласами:  «вот едет принц Армении».

В шестидесятых годах XVIII столетия маленький погранич­ный укрепленный город Кизляр играл очень большую роль как русский форпост на Кавказе. При основанной в 1735 г. крепо­сти были поселены как казаки терского войска, так и терские и казанские татары, грузины и армяне. В кизлярской крепости содержались также заложники-аманаты от кавказских горских племен, в целях предотвращения их набегов на русские владения. Кизлярские коменданты, подчиненные астраханскому губернатору, являлись, фактически, правителями всей погранич­ной зоны. Им подчинялись как стоявшие в самом Кизляре вой­ска, так и другие пограничные посты[30]. Сношения не только с горскими племенами, но и с Грузией, Закавказьем и Ираном шли, обычно, через Кизляр.

Что представлял собой в ту пору этот пограничный город, мы знаем из описания русского академика Гюльденштета, посе­тившего его через несколько лет после Эмина. По словам Гюль­денштета это поселение состояло в то время из следующих че­тырех районов: крепости (построенной на левом берегу Терека на открытом месте), в которой помещались лишь официальные учреждения и казармы гарнизона; солдатской слободы в не­скольких стах шагах от крепости; собственно города с целым рядом кварталов, в том числе армянским, который по-русски назывался  «армянской  слободой»,  и,  наконец,  района  виноград-[81]ников и садов к северо-западу от реки Кизлярки с домами при них[31].

Армяне составляли в Кизляре значительную часть населе­ния. В их руках была сосредоточена вся торговля. Именно ар­мяне развели в районе Кизляра сады и виноградники. На базе виноградарства развилось также и виноделие. Русское прави­тельство неоднократно удовлетворяло просьбы кизлярских армян о свободном вывозе вина в Астрахань. Большие заслуги имели также кизлярские армяне в развитии шелководства как в самом городе, так и в других районах Северного Кавказа[32].

Эти кизлярские армяне, среди которых распространились уже слухи об Эмине, и приняли его столь торжественно. Но эта торжественная встреча лишь повредила ему. Его въезд в Кизляр в сопровождении нескольких сот человек, в том числе и собст­венного вооруженного отряда, не на шутку испугал тамошнего коменданта. Эмин называет его генерал Stupition. To был гене­рал-майор Алексей Ступишин. Увидя приближающуюся каваль­