[Исторический раздел] | [Оглавление] | [Библиотека «Вехи»]

 

 

а.р.иоаннисян

 ИОСИФ ЭМИН

ՀՈՎՍԵՓ ԷՄԻՆ

 

ГЛАВА  ЧЕТВЕРТАЯ

У ГРУЗИНСКОГО ЦАРЯ ИРАКЛИЯ

 

 

I

В своем «покорном рапорте» Коллегии иностранных дел кизлярский комендант сообщал, что указ о пропуске заграницу «ар­мянина Иосифа Эмина» был им получен 18 марта и что «во исполнение оного ея императорского величества указу озна­ченный армянин Эмин с одним служителем ис Кизляра за гра­ницу, в Грузию сего ж марта 30 числа пропущен»[1]. Этот рапорт Ступишина подтверждает свидетельство самого Эмина о том, что он выехал из Кизляра «после пасхальных праздников»[2]; в 1763 г. пасха была ранняя и приходилась на 23 марта по старо­му стилю[3].

По распоряжению коменданта до подножий Кавказского хребта Эмина сопровождал отряд из 120 казаков. Здесь Эмин задержался на две недели из-за снежных завалов в горах. До­говорившись с проводниками-горцами о соответствующем воз­награждении (кстати не деньгами, а холстом)[4], он затем со сво­ими  спутниками  в двое суток  перевалил  через  Кавказский хре-[104]бет и очутился  на грузинской территории, в осетинской деревне Степан-Цминда.

Там уже было получено распоряжение царя оказать ему надлежащий прием и предоставить помещение и питание. Эмин написал Ираклию извещение о своем прибытии, которое отпра­вил с одним из крестьян. Через шесть дней был получен ответ царя, находившегося в то время в Кахетии. Ираклий предлагал Эмину доехать до Ананур и там ждать дальнейших распоряже­ний. После четырехдневного пребывания в Ананурах ему было предписано следовать прямо в Тбилиси.

По дороге он был встречен своим маленьким отрядом, не­сколько месяцев дожидавшимся его в Грузии. Не доезжая до города он увидел, кроме того, поджидавших его многочисленных тбилисских армянок—«армянских леди всех классов»—привет­ствовавших его и выражавших ему добрые пожелания. Для его встречи выслан был также большой отряд грузинской и армян­ской конницы. Оказанная Эмину торжественная встреча свиде­тельствовала как о значении, которое на первых порах прида­вал ему сам Ираклий, так и о надеждах, которые связывало с ним, подобно армянам Северного Кавказа, и армянское населе­ние Грузии, поскольку слухи о его планах распространились, не­сомненно, в Тбилиси еще задолго до его приезда через того же Папу Хатунова, Тархана и других его людей. Можно поэтому верить его словам, что в эти дни и недели его слава росла с быстротой снежного кома.

Так, торжественно, в сопровождении нескольких сот всад­ников, въехал Эмин в Тбилиси, куда он уже давно стремился попасть. Поскольку все его путешествие из Кизляра заняло при­мерно месяц, а выехал он оттуда 30 марта (11 апреля), то сле­довательно, он прибыл в столицу Грузии в конце апреля по ста­рому стилю или в первой половине мая по новому.

Тбилиси того времени являлся пестрым и красочным вос­точным городом, городом многолюдным и многонациональным, крупным торговым и ремесленным центром Закавказья с пре­красными дворцами и церквами, с скученными кварталами жи­лых домов азиатского типа, с шумным базаром, с многочислен­ными лавками и ремесленными мастерскими. В описании Тби­лиси, относящемся к 1768 г., т. е. к эпохе пребывания в Закав­казье Эмина, мы читаем: «Тифлис не пространный, но красивый. В нем есть очень хорошие здания публичные и обывательские, даже смею сказать палаты. Наилучшие бесспорно есть те, ко­торые принадлежат царю. Они составлены из многих зал, у ко­торых окна на реку и обширные сады. Рынки построены из кам­ня и содержатся в чистоте... Есть бани, в малом числе, но им [105] предпочитают  теплицы.  Эти  последние все  каменные,  со  свода­ми»[5].

По прибытии в Тбилиси, Эмина отвели в дом одного ар­мянского купца, его спутников разместили в других домах, а ло­шадей отправили в конюшню постоялого двора. Он приказал, однако, своим людям нести охрану у его дома и никого к нему не впускать—ни армян, ни грузин: он не считал удобным разго­варивать с кем-либо до своего свидания с Ираклием. Тот не за­ставил себя долго ждать. Уже через неделю он вернулся из Те-лава и на следующий же день вызвал его к себе. Захватив с со­бой письмо Воронцова, а также подарки—пару пистолетов и две подзорные трубы—Эмин отправился в царский дворец.

 

II

Среди исторических фигур Кавказа, да пожалуй и всего Востока XVIII столетия, грузинский царь Ираклий был, бес­спорно, личностью далеко незаурядной. Его долгая жизнь бы­ла насыщена драматическими событиями. Ему была знакома и радость побед и горечь поражения. Он познал славу, познал и унижение. От тех счастливых дней юности, когда он, любимец грозного Надир-шаха, воевал в далекой Индии, описывая в пись­мах к сестре боевые подвиги в этой сказочной стране, до того рокового дня, когда орды бывшего евнуха того же Надира жгли его дворец и уничтожали его столицу—таков диапазон жизнен­ной судьбы предпоследнего грузинского царя.

Объединив под своим скипетром, после смерти Теймураза, Кахетию и Картлию, Ираклий в первые два десятилетия своего царствования, используя благоприятную обстановку, в частности отсутствие в Иране сильной центральной власти, сумел вновь, правда на относительно короткий срок, вознести свою страну на казалось бы небывалую высоту. Грузия, еще незадолго до того вассальная Персии провинция Гюрджистан, не только вновь при­обрела полную независимость, но и сумела превратить в данни­ков соседние ханства—Ереванское и Ганджинское. Правда, очень скоро выяснилась эфемерность этих временных удач. Когда окончались смуты в Иране, Грузия вновь стала жертвой соседних восточных деспотий. Но первоначальные успехи Ираклия, его выдающаяся роль в сложном переплете военной и политической [106] борьбы на Ближнем Востоке сделали вскоре его имя широко из­вестным далеко за пределами родной страны. Не только в Рос­сии, с которой историческая судьба все более связывала Грузию, но и в далекой Западной Европе имя Ираклия пользовалось во второй половине XVIII столетия не меньшей известностью, чем имя самого Надира. О нем писали в современных журналах, на­чиная с «Санкт-Петербургских ведомостей» и кончая немецкими ежемесячниками, его имя неоднократно упоминалось и в исто­рических сочинениях, и в географических справочниках, и в пе­реписке Вольтера.

Все современные иностранные наблюдатели рисуют Ирак­лия как выдающегося государственного деятеля, высокоодарен­ного и талантливого человека.

С 1783 по 1787 г. в Грузии в качестве русского представи­теля и командующего войсками, находился полковник Степан Данилович Бурнашев. По окончании сваей миссии, будучи наз­начен курским губернатором, он издал в 1793 г. интересную бро­шюру о Грузии. Тонкий и проницательный наблюдатель, хоро­шо изучивший грузинские дела, он дает следующую характерис­тику Ираклия: «Муж непосредственного ума, редко терпеливый и беспримерно набожный... удивительно деятелен, бдит во всю нощь до утра, отправляя сам дела своего государства, спит ма­ло, днем дает аудиенции послам, приезжающим от персидских владетельных ханов и от горских народов; производит суд своим подданным даже и в самых малых распрях, сведущ из опытов в политических обычаях азиатских, быв весьма долгое время в большой доверенности у Шах-Надира, во всех с ним в Индии походах... ни к чему однако ж так не стремится, как преобразо­вать народ свой по европейски»[6].

Бывший французский консул в Смирне и Крыму Пейссонель особо интересовался Грузией. Он не только опубликовал, спе- циальное произведение, посвященное событиям в Грузии в пяти- десятых годах XVIII века, но и отвел этой стране значительное место в своей очень ценной книге о черноморской торговле. Счи­тая конъюнктуру весьма благоприятной, он выдвигал проект раз­вития французской торговли с Ираном через. Грузию. В этой связи практичного француза естественно интересовал вопрос— склонен ли будет грузинский царь вступить в сношения с евро­пейцами? И он приходил к тому же выводу, что и Бурнашев. «Характер принца Ираклия,—писал он,—царствующего в настоя-[107]щее время в Грузии, чья слава распространилась по всей Ев­ропе, заставляет надеяться на получение всех возможных льгот для успеха этого предприятия... Посланник его величества с легкостью добился бы его разрешения водворить французов в его столице, где надлежало бы учредить главную контору»[7].

В 1788 г. в Меммингене было опубликовано произведение Брейтенбауха «История государств Грузии». В конце своей ра­боты автор дает описание современного ему положения Грузии, и в частности, характеристику царствующего грузинского монар­ха. «Этот князь,—пишет он,—провел частично свою юность при дворе Надира и в его походах и при этих обстоятельствах при­учился к персидским обычаям и нравам, которые вследствие этого почти повсеместно, распространены и в его землях. Он хит­рый и отважный человек и его опасаются его соседи персидские ханы... Во время битвы он всегда является образцом отваги и с обнаженной саблей бросается на врага во главе своих войск, считающихся самыми храбрыми в своей стране. Он любит вели­колепие и роскошь»[8].

Так, из показаний иностранных наблюдателей, склонных вооб­ще говоря, критически относиться к восточным монархам, перед нами вырисовывается фигура Ираклия, как выдающегося и та­лантливого государственного деятеля. Бесспорная личная храб­рость и неустрашимость сочетались в нем с незаурядным умом, большим трудолюбием и высоким представлением о своем долге как государя. Сторонник абсолютной централизованной мо­нархии, он с начала своего царствования боролся с сепаратист­скими тенденциями и стремился обуздать своеволие феодально­го дворянства и создать более или менее централизованное управление.

Конечно, по своему внешнему облику, жизненному укладу, своим вкусам Ираклий оставался восточным человеком. Отсюда и его любовь к восточной роскоши и умелое использование им хорошо знакомых ему приемов восточной дипломатии—та «хит­рость», которую отмечали в нем европейские  наблюдатели.

Но грузинский царь знал о силе и могуществе европейских государств, видел мощь своего северного соседа и своим практи­ческим умом сознавал, что эта сила проистекала от знания и умения. Перенять европейское   мастерство   и   использовать   для [108] блага страны полезные знания составляло поэтому одну из ос­новных его задач. Именно поэтому посылал он русскому ака­демику Гюльденштету образцы минералов для выяснения воз­можности использования природных богатств своей страны; имен­но в этих целях старался он привлекать в Грузию самых различных специалистов, начиная с русских печников (для усовершен­ствования системы отопления в своем дворце) и кончая техни­ками, для разработки руд. Особое внимание уделял он, есте­ственно, развитию военного дела—залога безопасности и силы государства. Он выстроил и восстановил ряд крепостей. Он ввел воинский устав и новую систему ополчения. Он учредил в Тби­лиси арсенал и сумел обеспечить свою армию как порохом, так и орудиями собственного изготовления, хотя и не совершенными с европейской точки зрения, но грозными для его соседей.

Вполне понятно поэтому, что Ираклий всецело одобрил при­езд в Грузию Эмина. Несомненно, он отнесся с большим инте­ресом к личности этого молодого армянина, получившего обра­зование в Европе и изучившего в Англии военное дело. Эмин был в его глазах прежде всего европейски образованным военным специалистом, который мог оказаться ему очень полезным. То обстоятельство, что он был не иностранцем, ехавшим служить к нему по найму, а армянином, воодушевленным искренним стремлением отдать в его распоряжение свои силы и знания, при­давало ему в глазах царя еще большее значение.

Чтобы сразу же покончить с этой темой, скажем прямо, что Ираклий не был способен увлечься политической програм­мой Эмина. Все еще могущественной Османской империи Ирак­лий сам в это время опасался и вступать с ней в войну ради ос­вобождения армянских земель отнюдь не думал. Что же касается ослабленной Иранской державы, то при всем своем честолюбии, он вполне довольствовался вассальной зависимостью соседних ханств. Это было и менее хлопотливо и более для него выгодно, чем непосредственное подчинение этих территорий. Достаточно сказать, что по современным исчислениям дань только Ереван­ского ханства составляла одну пятую его (довольно, кстати ска­зать,   скудных)   государственных   доходов[9].   Дань,   уплачиваемая [109] ереванским ханом Гусейном, была для него, по существу, более выгодной, чем превращение «араратских армян» в своих непо­средственных подданных. Поэтому, хотя он несколько раз—и в 1765 г., и в 1769 г., и в 1779 г.—ходил походами на Ереван, ког­да хан пытался уклониться от уплаты этой дани, но никогда, даже в то время, когда его победоносные войска занимали уже, фактически, армянские области, не думал о присоединении их к своим владениям. Он стремился лишь обеспечить поступление причитавшейся ему дани, собрать побольше контрибуции и, поль­зуясь случаем, угнать в Грузию трудолюбивых, и поэтому высо­ко ценимых им, армянских крестьян[10].

Выступая со своей программой, Эмин правильно учитывал благоприятно сложившуюся к тому времени в Закавказье обста­новку—усиление Грузии, ослабление и децентрализацию Ирана. Эта обстановка открывала, более чем когда-либо, благоприят­ные перспективы для освобождения армянских провинций (хотя бы только иранских) от иноземного ига. Строя свои планы, Эмин принимал, несомненно, во внимание и самый характер государ­ства Ираклия. Автор труда по истории Грузии Аллен указывает, что «грузинское царство XVIII столетия было фактически кав­казским. Три народа имели свой естественный центр в Тифлисе, городе более армянском и почти настолько же татарском, на­сколько и грузинском. С точки зрения численности, в пределах всего царства, все три народа были почти равны и каждый из них образовывал ядро, которое могло бы впоследствии привлечь их соплеменников и единоверцев, проживавших за пределами установленных границ»[11]. Именно из этого и исходил, несомненно, Эмин в своих расчетах.

Но Эмин при этом не учитывал политических интересов и целей самого царя. А дело заключалось именно в том, что сам Ираклий, как справедливо указывает тот же Аллен, стремился строить не «экспериментальную федерацию кавказских народов», а именно грузинское государство. Исторические ремннсценции о   багратидском   происхождении   грузинской   царской  династии и [110] «правах» Ираклия на армянский престол—единственные, в сущ­ности, аргументы Эмина, чтобы побудить его возглавить дело освобождения Армении—были явно недостаточны. Реальные, по­вседневные интересы грузинского царя шли вразрез с политиче­скими мечтаниями Эмина.

 

III

Ираклий благосклонно принял подарки, преподнесенные Эмином. Любезно ответив на его приветствие, он, по его просьбе, немедленно отпустил своих придворных и завязал с ним частную беседу. Царь сразу же начал жаловаться на своих дворян, «рож­денных за двадцать четыре часа до дьявола», на их ненадеж­ность и вероломство и задал вопрос—как превратить их из «ди­ких зверей» в настоящих людей. Эмин предложил разбить их вдребезги подобно стеклу с тем, чтобы отлить их заново, и с жа­ром стал излагать свои идеи о роли и значении просвещения, рекомендуя грузинскому царю учредить ряд школ для дворян­ских детей, где бы те получали соответствующее воспитание. И тут же, пользуясь случаем, он постарался перевести разговор на непосредственно интересовавшую его тему, указывая, что в ре­зультате хорошего воспитания, молодые воины, во главе с Ирак­лием или его сыновьями, могли бы легко разбить похожие на «толпу», хотя и многочисленные, армии турок и персов. Но здесь Ираклий, до этого всячески выражавший одобрение его просве- щенным идеям, сразу замял разговор, заявив, что для такого «великого дела»  нужно  иметь  деньги.  На  том  беседа  и  кончилась.

Эта первая беседа между Ираклием и Эмином, воспроизве­денная последним в своих воспоминаниях с известной долей наи­вности, уже сама по себе довольно характерна. Ираклий прояв­ляет к Эмину большую благосклонность, с охотой выслушивает его советы об обуздании дворянства, о реформе образования и распространении европейских знаний в Грузии, но всячески из­бегает конкретного обсуждения планов освобождения армянских земель; он проявляет полную готовность воспользоваться услу­гами Эмина, но лишь в пределах им самим начертанных; Эмин же сразу пытается поставить вопрос о реализации своей поли­тической программы.

Вскоре внешние события с еще большей отчетливостью выя­вили   истинные  помысли   и  стремления  обоих  собеседников.

Добрые отношения между грузинским царем и новым влас­тителем Ирана, «векилем» Керим-ханом, установились не сразу. В 1762 г. Ираклий оказал поддержку тавризскому Фатали-хану, [111] выступившему уже за год до этого против карабахского Панах-хана, а затем вторично обложившему Шушу. Этот Фатали-хан был врагом Керима; вскоре он был разбит и пленен последним вблизи Тавриза[12]. Хотя грузинские войска и поспешили покинуть своего союзника, когда узнали, что против него выступил сам Керим[13], но все же помощь, оказанная Ираклием тавризскому хану, не могла понравиться иранскому «векилу». Очень инте­ресные сведения о переговорах между Ираклием и Керимом, имевших место в конце 1762 г., мы находим в письме Эмину Тархана Маркарова. Керим, как видно из этого письма, прислал специального посланца с требованием выдачи ему, кроме бежав­шего в Грузию Азад-хана, также двух заложников, царевича  Георгия, а также Реваза, отца зятя царя Давида Орбелиани; Ираклий, однако, отверг эти «просьбы» векила.

В июне-июле 1763 г. стали распространяться слухи о на­мерении Керима совершить поход в Закавказье, чтобы привести в покорность ханства и восстановить вассальную зависимость Грузии. 17 июля исполнявший должность коменданта в Кизля­ре полковник Боуберг сообщал Коллегии иностранных дел: «Ке­рим-хан персидской, с войском своим, в числе которого несколь­ко находится афганцев и других народов, и которого до 50 тысяч человек собралось, пошел в Грузию и стоит под городом Тефлизом»[14]. Эти слухи вызвали панику в Ереване, напугали Гусейн-хана и вынудили только что избранного католикоса Симеона удалиться из Эчмиадзина[15]. Угроза нашествия Керима вызвала, естественно, большую тревогу и в самой Грузии.

Вскоре после свидания с Ираклием, Эмина посетил прибли­женный грузинского царя[16], передавший ему приказ завербовать [112] как можно больше молодых армян в особый воинский отряд, вви­ду того, что получены сведения о намерении Керим-хана вторг­нуться в Грузию со стотысячным войском. Этот приказ Ираклия привел Эмина в большое возбуждение. Ведь это открывало ши­рочайшие перспективы для реализации его проектов. С необы­чайной энергией, за шесть дней, он завербовал в свой отряд 800 армянских юношей.

Несколько дней спустя Эмин имел новую встречу с Ирак­лием и, по своим словам, видя колебания последнего (так как часть приближенных советовала царю подчиниться требова­ниям Керима), всячески убеждал его не менять своих намерений. Как бы то ни было, Ираклий ответил решительным отказом на новые требования «векила». Дело приближалось к решительной развязке. Однако через несколько дней были получены новые сведения: против Керима восстал его брат Зеки-хан, и тот вы­нужден был со своей армией спешно вернуться из района Ур­мии, где он находился, в Испагань[17].

Эта новость, по его собственному признанию, крайне огор­чила Эмина. Он понял, что потерян прекрасный случай для во­влечения Грузин в борьбу с Ираном. Действительно, вскоре пришло распоряжение Ираклия о роспуске всех завербованных армянских добровольцев, за исключением сорока человек. Тог­да, добившись нового свидания с царем, Эмин сделал следую­щее предложение: он попросил предоставить в его распсряжение отряд в тысячу грузинских всадников, с которым он брался на­стигнуть армию Керима до того, как она сумеет покинуть пре­делы Азербайджана, и разгромить ее. Эмин приводил всяческие аргументы в пользу этой экспедиции, обещая, в частности, по­мощь армян, которые не замедлят присоединиться к его войскам. Но, разумеется, все было напрасно. Ираклий обратился к Эми­ну с приказом сформировать воинский отряд, когда Грузии гро­зила реальная опасность. Теперь же он, конечно, и не думал пред-[113]принимать такое совершенно ненужное с его точки зрения и рис­кованное выступление. Он наотрез отказал Эмину в его просьбе, заявив, что нет надобности браться за столь опасное предприя­тие. Чтобы подсластить пилюлю, он отпустил по адресу Эмина комплимент, прося переводчика, священника Филиппа, сказать ему, что его сердце сделано из стали.

Пользуясь случаем, напомним, что Эмин не знал грузинского языка. Будучи в Грузии, он иногда изъяснялся по-турецки; во время же его бесед с Ираклием роль переводчика выполнял, обычно, «священник Филипп». Речь идет, несомненно, об извест­ном Тер-Филпппе Кайтмазове или Кайтмазашвили. В материа­лах по истории Грузии конца XVIII века, опубликованных Броссэ, мы читаем, что католикос Антоний, учредив семинарии в Тби­лиси и в Телаве, сам стал преподавать в тбилисской семинарии, а телавскую поручил «армянскому священнику Тер-Филиппу Кайтмазашвили, весьма ученому философу, столь же сведущему в новой, как и в древней философии»[18]. Этот Тер-Филипп, близ­ко стоявший к грузинскому двору, и служил посредником между царем и Эмином.

Вскоре («этим летом») Ираклий выехал из Тбилиси, взяв с собой Эмина вместе с его маленьким отрядом. Эмин не сооб щает подробностей об этой поездке, указывая лишь, что они про­водили время или в развлечениях, или в стычках с лезгинами. Действительно, летом 1763 г., как и в предыдущие годы, лез-гины совершали набеги на Грузию. Об этом рассказывают гру­зинские хроники[19]; об этом сообщал 24 августа того же года в своем донесении астраханскому губернатору посланный в Гру­зию князь Отар Туманом[20].

В другом месте Эмин упоминает, что во время этой поездки лагерь   царя   некоторое  время   был  расположен   вблизи  деревни [114] Марткопи, к западу от Тбилиси—«место виноградное, фрукто­вое... климатом приятное», по словам автора, географического описания Грузии XVIII столетия царевича Вахушти[21].

Во время этой экспедиции Ираклий продолжал оказывать Эмину знаки внимания: всегда держал его вблизи себя во вре­мя переездов и приглашал в свою палатку.

О том, что в первый период своего пребывания в Грузии. Эмин был обласкан Ираклием и принят им с большим почетом, мы знаем не только с его собственных слов. Уже 4 июля житель города Гори, армянин Егор, собщал в своем письме кизлярскому армянскому старосте Арутюну Романову: «В бытность мою в Кабарде у находящихся во Осетии слова Божия проповедников следующее слышал: что приехали из Грузии кабардинцы и ска­зали, Эмин де находится в Тифлизе и грузинской владетель Ираклий весьма ево жалует и респект отдает ему хорошей»[22].

В архиве Коллегии иностранных дел сохранился и секрет­ный рапорт от 17 ноября 1763 г., представленный неким Мурзой Салтамамет Шамурзиным, посланным в октябре из Кизляра «в Персию до Дербента и в прочие места для секретного о персиц- ких и других тамошних обращениях разведания». В рапорте этом целый параграф (4-ый) посвящен пребыванию Эмина в Гру­зии, что, кстати сказать, свидетельствует об интересе, который продолжали проявлять к его деятельности русские власти на Кавказе. Там также указывается, со слов прибывшего в Дербент купца Автандила, «что выехавшей пред недавным временем из России армянский купец Иосиф Эмин прибыл к грузинскому вла­детелю Ираклию и принят им под защищение». В конце этого донесения мы находим и следующее чрезвычайно интересное со­общение: «и ныне де он, Эмин, в Грузии войско обучает россий­скому артикулу»[23]. Сам Эмин об этом ничего не рассказывает, но, как видно из донесения Шамурзина, все эти месяцы Ирак­лий использовал его для обучения своего войска «российскому артикулу», т. е. европейскому строю и европейскому военному искусству. Человек, учившийся в английской военной академии, действительно оказался крайне ценным для Ираклия. Этим, не-[115]сомненно,   объясняется   то   почетное   и   привилегированное   поло­жение, которое Эмин сразу же занял при грузинском дворе.

Эмин, со своей стороны, видимо, тоже находился на пер­вых порах под обоянием личности грузинского царя. Впослед­ствии, разочарованный в своих лучших надеждах, он вспоми­нал о нем с нескрываемым раздражением и даже горечью. Этим объясняется множество нелестных отзывов об Ираклии, которые мы находим в его автобиографии, причем часто отзывов явно несправедливых, как, например, повторные обвинения царя в завистн и алчности. Но мы находим в книге Эмина и характе­ристики, свидетельствующие о том, какое сильное впечатление производила на него в первое время личность Ираклия, челове­ка анологичного ему склада, волевого и храброго, незаурядного ума и способностей. Небольшого роста, лишь на полдюйма выше его самого с черно-зеленым, а иногда желтоватым оттенком ли­ца, но хорошо сложенный, сильный телом и духом, он был, по его словам, во всех отношениях первым лицом среди своего на­рода и достойным командовать над всеми[24]. Разговор с ним был столь же приятным и поучительным, как разговор с ученым анг­лийским джентльменом; он вел беседу без малейшей гордости, принужденности или высокомерия, обычных для других азиатских государей, проявлял большую сообразительность и никогда  не хвастал;  его  голос  был  столь  мелодичным, что  был похож на голос ангела[25].

 

IV

Добрые отношения между грузинским царем и его гостем длились, однако недолго. Слишком противоположны были их ин­тересы и стремления, чтобы между ними могло длительное вре­мя царить согласие. Не такой человек был Эмин, чтобы ради внешнего почета и привольного житья при грузинском дворе от­казаться от своих замыслов и намерений. Ираклий же, всячески обласкивая его, «хотел только,—как писал впоследствии сам Эмин,—сделать его своим орудием»[26]. Подобное положение не могло долго продолжаться и конфликт между ними был неиз­бежен.

Здесь необходимо отметить, что как раз в этом месте вос­поминания Эмина становятся очень путаными. Он явно на­рушает хронологическую последовательность, переходит от од-[116]ной темы: к другой, его изложение становится более отрывочным. Постараемся, однако, на основании отдельных сведений, им со­общаемых, а также других, имеющихся в нашем распоряжении данных, восстановить картину дальнейших событий, закончив­шихся окончательным крушением всех надежд Эмина,

Однажды, рассказывает он, царь обратился к нему неожи­данно с вопросом: нельзя ли попытаться взять путем внезап­ного нападения Ереван? Ираклий часто имел трения с Гусейн-ханом, не всегда исправно платившим причитавшуюся с него дань, и уже через год, на самом деле, предпринял поход на Ере­ван. Нет поэтому ничего удивительного в том, что он задал Эми-ну подобный вопрос.

Последний, однако, по-своему истолковав его намерения, тут же поспешил предложить ему следующий план: царь во все­услышание объявляет, что по полученным из России сведениям Эмин является шарлатаном, предъявившим поддельные реко­мендательные письма; он велит арестовать его и поручает отря­ду из пятисот человек препроводить его обратно в Россию; по дороге Эмин предъявляет начальнику отряда собственноручное письмо царя, предлагающее беспрекословно ему повиноваться; с этим отрядом, совершенно внезапно для врага, он нападает на Ереван и овладевает этим городом.

Услышав это неожиданное предложение, Ираклий, после долгого молчания, спросил своего собеседника: что же он будет делать вслед за этим? Последний ответил, что о дальнейшем ца­рю не следует беспокоиться: он готов лишь, если тот ему не доверяет, дать клятву в своей верности. Тогда, видя, что Эмин опять пытается навязать ему свои планы, Ираклий снова прер­вал его, заявив, что подобное рискованное предприятие может иметь плохие последствия. Вместо этого царь сделал ему сле­дующее конкретное предложение: отправить свои сорок человек в Ереван с тем, чтобы они поступили на службу к Гусейн-хану под предлогом, что их хозяин слишком беден и не может их со­держать; это дало бы возможность Симеону, начальнику его ма­ленького отряда (таковым, следовательно, больше не являлся Тархан Маркаров), хорошо ознакомиться с находящимися в ере­ванской крепости армянскими войсками хана и тем или иным способом переманить их на свою сторону. Эмин возражал про­тив этого, не желая «учить своих соотечественников предатель­ству». Но из дальнейшего разговора он понял, что истинной це­лью царя было распустить его отряд.

Роспуск отряда Эмина, в том числе его верных соратников, которые прибыли с ним вместе из Астрахани, свидетельствовал уже о  серьезных  трениях  между ним  и  царем,  о  недовольстве [117] Ираклия  его  поведением  и  подозрениях  царя  в  отношении  его намерений.

Вскоре после этого. Эмин обратился к Ираклию с новой, на этот раз более скормной просьбой: разрешить ему отправиться «со своими двадцатичетырьмя людьми только что взятыми им на службу» в Ахпатскую епархию и поселившись там, вести борьбу с лезгинами, для которых эта местность служила обыч­ной ареной набегов; он просил лишь обеспечить его отряд про­довольствием.

Что побудило Эмина обратиться с этой просьбой? По-види­мому, желание действовать—столь характерное для его актив­ной натуры. Видя, как затягивается осуществление его планов борьбы против персов и турок, он возымел желание использо­вать свободное время для более скромной цели—защиты армян­ских районов Грузии[27] от лезгинских набегов, столь разоритель­ных для местного населения. Возможно, что он думал таким пу­тем вновь собрать вокруг себя армянских добровольцев—кадры будущей армии для освобождения Армении. Как видим, на пер­вых порах в его распоряжении был новый маленький отряд (на этот раз из двадцати четырех человек), который царь, очевидно, снова разрешил ему набрать. Эмин, вероятно, полагал, что Ирак­лия должно было прельстить его предложение, имевшее целью защиту грузинских границ от лезгин.

Действительно, Ираклий не отказал ему в этой просьбе, дал свое разрешение и даже снабдил его особой грамотой. Если последний точно приводит ее содержание, то выходит, что Ирак­лий не только уполномочивал его отправиться в ахпатский рай­он для борьбы против лезгин, но и разрешал ему брать под свое начальство всех армян, которые пожелают к нему присоединить­ся, даже людей зависимых.

Вскоре царь выехал в Кахетию, а на следующий день Эмин со своими двадцатью четырьмя спутниками тоже отправился в путь. Сам он и двое из его людей ехали верхом, остальные были пешие. Не пройдя и шести миль, они натолкнулись на лезгин­ский отряд из пятидесяти двух всадников. Между обоими отря­дами завязалось настоящее сражение, длившееся с перерывами десять часов. Эмин в своих воспоминаниях подробно его описы­вает, так как он, действительно, имел чем гордиться. Хотя чис­ленность его отряда была вдвое меньше числа лезгин, но все же, [118] в конце концов, те вынуждены были удалиться потеряв при этом четырнадцать человек; среди же его соратников оказались лишь трое раненых.

В своем рапорте от 17 ноября вышеупомянутый Мурза Сал-тамамет Шамурзин, со слов купца Автандила сообщал кизляр-скому коменданту, что Эмину в Грузии «вручено несколько вой­ска и в прошедшей октябрь месяц со ста человеки грузинцов на­павших на него тавлинцов до тысячи человек разбил, да тавлин-скую деревню, называему Джарду, в которой жительство по большей части находятся грузинцы и армяне, принявшие по утес­нению от тавлинцов магометанский закон, взял в протекцию грузинского владетеля Ираклия, а ис живусчих тавлинцов, коих побил, а другие разбежались»[28]. Сам Эмин не рассказывает в своей автобиографии ничего подобного, а он, несомненно, расска­зал бы об этом. Очевидно, упомянутое сообщение приехавшего в Дербент купца Автандила о битве Эмина с напавшими на не­го «тавлинцами»[29] относится именно к его сражению с напавши­ми на него по пути в Ахпат лезгинами, причем молва увеличи­ла численность его маленького отряда до ста человек, а пол-сотню лезгин превратила в тысячу. Сражение это произошло, как видим, в октябре 1763 г.

Вечером того же дня Эмин прибыл со своим отрядом в Бай­дары[30], где и остановился в ожидании обещанного Ираклием продовольствия, которое должно было быть выдано ему в этой деревне. Но ему суждено было испытать новое разочарование. Целых пять месяцев он, по своим словам, тщетно ожидал там обещанной муки, отправляя царю все новые и новые письма. В конце концов он вынужден был распустить своих людей, оставив при себе лишь четырех человек.

Это пятимесячное пребывание в Байдарах начинало все бо­лее походить на своеобразную ссылку. Наконец, Ираклий прис­лал ему письменное распоряжение на получение лишь месячно­го запаса муки. Поняв, что ему больше нечего рассчитывать на царя, Эмин поспешил известить его о том, что он уже распустил свой отряд.

Однако в ответ на это сообщение он внезапно получил от Ираклия   очень   милостивое   письмо  с  распоряжением  явиться к [119] нему в Телав. Эмин немедленно отправился назад в Тбилиси, а оттуда выехал в Телав, куда, следовательно прибыл примерно к марту 1764 г.[31]

Ираклий принял его на этот раз «с необычайной добротой, свойственной скорее любящему отцу, чем государю»; и тепло поблагодарил за успешный бой с лезгинами. Эмин провел с царем в Телаве около трех недель, причем часто виделся с ним.

Однажды, расказывает он, в девять часов вечера, царь выз­вал его к себе вместе со священнником Тер-Филиппом. Во время завязавшейся беседы Ираклий высказал мысль, что с тех пор как два братских народа, грузины и армяне, разошлись в области религиозных догматов, то по одной этой причине они оказались разобщенными и в результате подпали под иго неверных; не­обходимо, заявил он, чтобы они объединились воедино (при этом царь для пояснения своей мысли соединил свои две руки), в этих целях необходимо лишь отказаться с обеих сторон от некоторых излишних и бесполезных религиозных церемоний. Эта речь Ираклия, приводимая Эмином, представляет большой ин­терес, как свидетельство о мыслях, возникавших иногда у гру­зинского царя, относительно возможности, политически крайне выгодного для него, объединения армяно-григорианской и гру­зинской православной церквей. Но нас в данное время интере­сует не это.

Изложив свой проект, Ираклий обратился к Эмину с во­просом, что он думает по этому поводу? Последний, выразив полное согласие с царем, тут же предложил ему, в целях армяно-грузинского объединения, предпринять следующее: в пя­тидневный срок собрать пятитысячную конницу и десять тысяч пехотинцев и вторгнуться в Баязет, оттуда в три дня дойти до Эрзерума и далее направиться на юг в Битлис, Ван, Муш, опубли-[120]ковав прокламацию, что он, Ираклий, идет отвоевывать Арме­нию—свое наследственное царство. Повсюду он будет получать поддержку со стороны местных армян—в Баязете его ждут в готовности 4000 человек, дальше к нему присоединятся еще 12000, мушские армяне выставят 10000 всадников, всего набе­рется до 40000 бойцов.

На этот раз Ираклий не стал опровергать расчетов своего собеседника и ссылаться на опасности, а наоборот, придя в боль­шое возбуждение, согласился с ним и выразил надежду, что они с Божьей помощью будут действовать с большим успехом; он вспомнил далее о своем покойном старшем сыне, который был бы хорошим соратником Эмина. Дело не обошлось без более бур­ных проявлений взаимной симпатии; Эмин поцеловал руку царя, а тот поцеловал его в лоб, причем оба собеседника расплакались

от умиления.

 Мы не можем, разумеется, ручаться за достоверность всех сообщаемых Эмином подробностей этого знаменательного сове-щания, длившегося с девяти часов вечера до трех часов ночи. Но, во всяком случае, из его рассказа с несомненностью вытека­ет следующее: после его многомесячного отсутствия Ираклий, сам вызвавший его к себе в Телав, принял его гораздо более радушно, чем раньше; теперь он не стал избегать разговоров на тему о совместной армяно-грузинской борьбе против турок, а сам заговорил об этом; слушая предложения Эмина, он не отне­кивался, а всячески выражал ему свое одобрение и сочувствие. Одна интересная деталь объясняет нам многое: развивая свой проект вторжения в Западную Армению и упоминая о поддерж­ке, которую окажут местные армяне, Эмин сослался на получен­ное им письмо настоятеля монастыря св. Карапета.

V

Находясь в Грузии, Эмин вел весьма обширную переписку; он пытался установить связи со всеми теми, кто, по его мнению, мог бы содействовать осуществлению его планов. Из его же слов мы знаем, что он вступил в «переписку» и в «переговоры» с ка­рабахскими меликами и получал от них письма[32]. В другом мес­те он упоминает, что среди его бумаг находились «письма из раз-[121]личных мест Армении»[33]. К сожалению, он ничего не сообщает о содержании всей этой переписки. Более подробные сведения мы имеем лишь о его сношениях с настоятелем монастыря св. Карапета Овнаном. 

Знаменитый монастырь св. Карапета находился в Западной Армении, вблизи Муша, в шести часах езды от этого города. Он назывался также Глакским монастырем, поскольку первым его настоятелем считался ассирийский монах Зеноб Глак, наз­наченный, по преданию, самим Григорием Просветителем. Мо­настырь этот пользовался в Западной Армении большим прести­жем и влиянием и играл выдающуюся политическую роль[34]. Настоятели этого монастыря в XVIII столетии занимали в ие­рархи армянского духовенства в Турции второе место после константинопольского патриарха[35].

Мысль о вступлении в сношения с этим влиятельным мо­настырем возникла у Эмина, по-видимому, еще в Москве. Мы знаем, что он встретился там с монахом этого монастыря Сукиасом, ссудившим его деньгами. Эмин очевидно уже тогда имел возможность убедиться в благоприятном отношении к его проек­там руководителей этого монастыря и, в частности, настоятеля Овнана, до которого, как он узнал впоследствии, дошли сведе­ния о его первой поездке в Западную Армению и его призывах к восстанию.

Неудивительно поэтому, что по прибытии в Грузию, Эмин постарался завязать сношения с Овнаном[36], которого он впослед­ствии называл своим единственным другом среди многочислен­ного армянского духовенства[37]. Когда Ираклий впервые заставил его распустить свой  маленький отряд. (т.  е., следовательно, еще [122] до поездки в Байдары), он воспользовался этим случаем, чтобы послать бывшего начальника этого отряда Симеона с «длинным письмом» к настоятелю монастыря св. Карапета[38].

Через некоторое время он получил от последнего ответ, содержание которого он излагает следующим образом. Овнан, пишет он, «ответил ему с большой добротой, заверяя его, что если он выедет из Тифлиса хотя бы примерно с пятидесятые гру­зинами, но с согласия Ираклия, так чтобы турки знали, что тот друг Эмина, то четыре тысячи человек будут готовы стать под его начальство; однако без имени Ираклия или поддержки с его стороны это нельзя осуществить»[39].

Как видим, дело сразу приняло серьезный оборот. На пред­ложения, содержавшиеся в письме Эмина, Овнан ответил согла­сием, обещая оказать содействие его планам. Вопрос шел не более и не менее как об организации вооруженного восстания в Западной Армении. Овнан требовал лишь, чтобы Эмин вторг­ся туда хотя бы с небольшим отрядом, но действующим от име­ни грузинского царя, так как только в этом видел залог успеха.

В следующем своем письме Овнану Эмин сообщал, что он беден и не располагает средствами. В своем ответе настоятель успокаивал его на этот счет, заверяя, что «храбрые христиане» поклялись служить ему не ради денег[40].

Эмин приводит далее полный текст одного из писем Овнана (возможно, как раз этого второго письма), если и не дословно, то во всяком случае в подробном пересказе. Из этого послания мы, прежде всего, узнаем, что Овнан получил от Эмина целый ряд писем и что в течение одиннадцати месяцев он переписывал­ся с «видными армянами» Константинополя, Смирны, Кайсарие, Токата, Эрзерума, Диарбекира, Вана и других городов. По его словам, ему удалось склонить их на сторону замышлявшегося Эмином предприятия. Он просил последнего поскорее выехать в Муш, хотя бы с двадцатью грузинскими всадниками, лишь бы [123] показать местному армянскому населению, что Ираклий являет­ся его другом. В этих целях он посылал ему на расходы шесть­сот цехинов. Что касается бойцов, то он обещал, что через шесть дней пути к нему присоединятся 40000 человек. Айсоры и курды-езиды также готовы примкнуть к ним. Никаких денег Ирак­лий на эту цель давать не должен. Все они поклялись принять участие в борьбе, не требуя никакого вознаграждения[41], а продо­вольствием и аммуницией они хорошо обеспечены.

Касаясь перспектив восстания, Овнан оценивал их очень оп­тимистически. Турки, по его словам, уже не те, что были сто лет назад; их города не укреплены, и взять их будет легко; среди них распространено суеверное пророчество, что их владычество близится к концу; они слышали, что Эмин прибыл из России, будучи рекомендован грузинскому царю «благославленной им­ператрицей» и не посмеют пролить кровь христиан; а кроме того, с момента его первой поездки в Армению прошло три года и с тех пор все армяне тех деревень, к которым он обращался с призывом, взялись за оружие—даже женщины готовы сражаться. Непременным условием, однако, является поддержка со сторо­ны Ираклия. Если же у него с Ираклием дело не выйдет, то он советует ему не отчаиваться, идти по своему пути и уповать на Бога. В заключение Овнан выражал надежду, это Эмин станет орудием освобождения «своих несчастных, страдающих сооте­чественников от цепей зависимости и от бедствий»[42].

К сожалению, мы мало знаем о настоятеле Овнане—этом несправедливо забытом, выдающемся деятеле армянского осво­бодительного движения. Эмин упоминает, что он родился в Диар-бекире[43]. В одной хронике XIX столетня, посвященной истории монастыря св.  Карапета, Овнан назван «крестьянином», урожен-[124]цем деревни Кипнэ[44]. В другой рукописной работе, посвяшеной настоятелям этого монастыря, ему тоже приписывается деревенское происхождение[45]. Если эти сведения соответствуют дейст­вительности, то они, несомненно, объясняют многое. Становится понятным, почему Овнан, будучи хорошо знаком с положением народных масс, так глубоко переживал горе и муки своих «не­счастных, страдающих соотечественников» и почему он так страст­но мечтал освободить их от «цепей зависимости».

Овнан, по-видимому, был человеком выдающихся способно­стей. Уже в 1749 г. он стал настоятелем монастыря св. Карапе­та[46]. По свидетельству его современника историка Чамчяна в 1763 г., после смерти Акопа, его кандидатура выдвигалась да­же при выборах нового католикоса[47]. Как и многие духовные ли­ца, он писал стихи (при этом и светского содержания), которые сохранились в ряде рукописных сборников[48]. В шестидесятых годах Овнан был уже пожилым человеком.

Автобиография Эмина проливает яркий свет на помыслы и деятельность настоятеля мушского монастыря. Он выступает перед нами в роли самоотверженного борца за дело освобожде­ния армянского народа, активно подготовлявшего в Западной Армении освободительное движение, используя в этих целях свой [125]

влиятельный пост и свои многочисленные связи. Факты, сооб­щаемые Эмином, дают нам возможность понять и правильно ис­толковать интересные сведения об Овнане, которые мы находим в эчмиадзинском архиве.

О дальнейшей судьбе Овнана нам придется еще говорить ниже. Здесь же, несколько забегая вперед, скажем лишь, что через год после описываемых нами событий Овнан был отлучен от церкви. Акт отлучения, является ценным историческим доку­ментом, косвенно подтверждающим сведения, сообщаемые Эми­ном, и даже во многом дополняющим его рассказ.

Акт отлучения—обстоятельный документ, формулирующий в десяти пунктах все прегрешения настоятеля монастыря св. Ка­рапета[49]. На первом месте стоит обвинение в приверженности к католической ереси и покровительстве католикам. Но обвинение это явно натянутое. Чувствуется, что оно выдвинуто лишь для более веского обоснования отлучения и дискредитации Овнана в глазах верующих. Что дело обстояло именно так, видно из то­го, что после снятия с него отлучения сразу прекратились не только разговоры, но даже намеки на его склонность к католи­цизму. Да и из самого акта отлучения можно, в лучшем случае, заключить лишь то, что Овнан не преследовал армян-католиков с той непреклонностью, с какой это делали другие представите­ли армянской церкви, и допускал их даже молиться в одних церквах с армяно-григорианами[50]. Возможно, конечно, что в этом была известная доля истины: подготовляя освободительное вос­стание, Овнан не хотел разжигать религиозную вражду между армяно-грнгорианами и армяно-католиками, а наоборот, стре­мился объединить их в борьбе за свержение иноземного ига.

Более любопытны другие пункты обвинения. Овнан обви­няется в том, что не только не пускал в свою епархию эчмиадзинских «нвираков» (нунций католикоса, его уполномоченных, собиравших пожертвования в пользу церкви), но и сам рассы­лал всюду за пределы своей епархии «нвираков» и собирал деньги там, где ему не полагалось. Нарушая привилегию католи­коса, он обращался не только к своей пастве, а и ко всей армян­ской нации с письмами и посланиями[51]. Что это была за перепис­ка и с какой целью она велась Овнаном, мы знаем из его писем Эмину. Акт отлучения подтверждает, следовательно, его соб­ственные заявления об установлении им связи с различными го­родами и областями Армении. [126]

Далее Овнан обвинялся также в том, что заманивал к себе паломников, ехавших в Эчмиадзин. В этой связи в акте отлуче­ния упоминается, что он имел своего человека в Карине (Эрзеруме) и этот его помощник помогал ему в осуществлении его планов, причем Овнан выдавал даже на его имя векселя[52]. Та­ким образом, мы узнаем, что Овнан не только поддерживал письменную связь с крупными городами Западной Армении, но и имел там своих агентов. В его распоряжении находились и какие-то наемники из числа инородцев (очевидно курды, столь многочисленные в южной Армении, в частности, в окрестностях Муша), которые состояли у него в услужении, вместе со своими семьями[53].

Все это требовало, разумеется, больших средств и неуди­вительно, что Овнан повторно обвиняется в незаконном сборе денег не только путем рассылки «ивираков», но и путем «ограб­ления» паствы собственного прихода. При этом в акте отлучения всячески подчеркивается, что делал он это не ради церкви и цер­ковных интересов, и что собирая деньги от имени монастыря, тратил их на совсем другие цели. «Ты обманываемь, читаем мы там, паству Божью и незаконно и путем притеснения берешь с нее во имя св. Карапета и злонамеренно и бесстыдно расточа­ешь на погибель твоей души и дающих. О, неистовый дьявол, ду­маешь ли ты, куда расточаешь то, что с кровью выжимаешь—об этом запрещаю себе писать. Слепая птица, ночная летучая мышь, ты, лишенный света и мнящий других слепыми, знаешь ли где вращаешься и что делаешь; зачем тебе, проклятый нарушитель спокойствия армянской страны, лишать и грабить армянский на­род во имя его дома и раззоряя его дом строить дом других»[54].

Далее, Овнан обвиняется в том, что оставив надежду на Бо­га, возложил свои надежды на человека, чтил его и опирался на него  и  именно  ему давал  церковные доходы;  при  этом,  пресле-[127]дуя инакомыслящих, он будто бы грозил предать их смерти с помощью этого лица[55]. В самом тексте акта отлучения содержат­ся лишь эти неопределенные намеки. Дополнительные сведения на этот счет мы находим в так называемой «Памятной книге» — книге входящих и исходящих бумаг, в которой записывалось, с соответствующими пояснениями, краткое содержание полученных и отправленных из Эчмиадзина бумаг и посланий. Там мы нахо­дим следующее разъяснение. Оказывается, Овнан давал боль­шие суммы денег «местному тирану» сыну Аладин-бека, причем давал не по принуждению, а добровольно, дабы тот оставался его другом[56]. Расходуя большие деньги, он будто бы добывал не-ооходимые для последнего султанские фирманы, в том числе разрешение на постройку крепости, деньги на строительство ко­торой опять-таки предоставлял он сам; ради него он несколько раз добивался смещения битлисских пашей. Сообщая далее, что на такого рода цели Овнан тратил доходы монастыря, эчмнадзин-ский письмоводитель добавляет еще одну очень интересную под­робность: по многочисленным свидетельствам, пишет он, Овнан, когда не хватало денег, плавил драгоценную церковную утварь[57].

Этот «местный тиран», «сын Аладин бека», назывался, как видно из других записей той же «Памятной книги», Махсут-беком. Он принадлежал, очевидно, к числу полунезависимых курдских вождей. Масхут-бек был довольно неспокойным под­данным султана и неоднократно восставал против Порты. Овнан, читаем мы в другой записи, «монастырскую собственность гра­бил и не жалея давал нечестному местному тирану, называемо­му Масхут-беком, благодаря чему этот нечестивец усиливался и много раз восставал против османского царя. Поэтому каж­дый год исходил от двора приказ пашам—карийскому паше и другим—идти с войском на него, голову ему снести и крепость его разрушить»[58].

В свете этих данных становится понятным, почему Овнан поддерживал  с  Масхут-беком  такие   близкие  отношения  и  доб-[128]ровольно ссужал его деньгами. Не полагаясь на силу одних ар­мян, он стремился использовать против Порты и местные курд­ские племена. Именно поэтому он и писал Эмину с такой уве­ренностью, что курды примкнут к проектируемому им восстанию.

Как видим, эчмиадзинские архивные материалы дополняют рассказ Эмина и дают нам возможность из отдельных сведе­ний и указаний восстановить общую картину политической дея­тельности настоятелем монастыря св. Карапета. Мы видим Ов-нана, подготавливающего восстание в Западной Армении, веду­щего обширную переписку с различными армянскими центрами, рассылающего своих агентов, завязывающего связи с курдами, тратящего на свои политические цели монастырские доходы и даже жертвующего ради этого церковной утварью.  

Чтобы лучше уяснить себе политические планы Овнана и правильно оценить их историческое значение, необходимо бро­сить взгляд на общую ситуацию в Османской империи в начале шестидесятых годов XVIII столетия.

Накануне первой русско-турецкой войны Османская импе­рия переживала тяжелый кризис. Все попытки султана Мустафы III, вступившего на престол в 1757 г., и великого везиря Рагиб-паши осуществить некоторые, более чем скромные, реформы и хотя бы привести в порядок финансы, не давали должных ре­зультатов. Смерть Рагиба в 1762 г. лишила Турцию единственно­го выдающегося государственного деятеля. После его смерти в короткий десятилетний период сменяется семь великих везирей, в равной мере посредственных и бездарных. После шестимесяч­ного правления Гамза-Гамида, великим везирем становится Мус-тафа-паша. Период его правления с 2 октября 1763 г. по 30 мар­та 1765 г. характеризуется необычным усилением и обострением кризиса, который переживала в то время Турция.

Международное положение Османской империи в эти годы было на редкость неблагоприятным. Россия, где к власти приш­ла Екатерина II с ее замыслами воскрешения петровских внешне­политических традиций, явно активизировала свою восточную политику, засылая агентов во все части империи и особенно на Балканы. Австрия, несмотря на зигзаги своей политики, уже с XVI века считалась традиционным врагом Турции. Пруссия, с которой у Порты наметилось было сближение, заключила в 1762 г. мир с Россией. Хотя Фридрих II, с присущим, ему лицемерием, продолжал заверять Порту в своих дружественных чувствах, но он отнюдь не был намерен поставить ради нее под угрозу свои добрые отношения с Россией. Единственной державой, по тради­ции поддерживавшей Турцию, оставалась Франция. Но необы­чайно  ослабленная   только   что  закончившейся   Семилетней  вой-[129]ной, потерявшая почти все свои колонии, она была лишена воз­можности играть активную роль на Востоке[59]. Неблагоприятное международное положение Османской империи и падение ее бы­лого престижа было особенно наглядно продемонстрировано как раз весной 1764 г., когда в связи с выборами нового польского короля, русские войска были посланы в Варшаву, а турецкое правительство, несмотря на подстрекательства французского пос­ла Вержена, вынуждено было ограничиться лишь формальным протестом.

Бессилие дипломатическое сочеталось с военной слабостью империи, не составлявшей уже тайны для европейских дворов. Еще в 1762 г. в своей докладной записке Екатерине Воронцов, выражая общее мнение европейских дипломатических кругов то­ го времени, писал, что «турецкая держава через вселившуюся вообще нежную и роскошную жизнь и от внутренних беспоряд­ков приходит в изнеможение и упадок»[60]. Военный советник сул­тана барон Тот, войдя в константинопольский арсенал, не мог придти в себя от изумления при виде печального состояния ту­рецкого вооружения. Турецкая артиллерия, прежде славившаяся как первая в мире, оставалась на уровне XVI столетия. Не в лучшем состоянии был и турецкий флот, малоподвижный и пло­хо вооруженный[61]. Турки, действительно, были уже не те, что сто лет назад, как справедливо писал Овнан.                                                                              

Внутреннее положение в стране было еще более печальным. Феодальный сепаратизм принимал все более угрожающие раз­меры. Во многих областях местные паши были по существу полу­независимыми правителями, не подчинявшимися центральной власти, чеканившими свою монету и передававшими свою власть по наследству. Багдадский Ахмед-паша был почти независимым государем. Он не платил Порте никаких налогов и не поставлял никаких военных контингентов. Когда же султан сделал попыт­ку сместить и казнить его, то он сам арестовал султанского пос­ланца и отправил в Константинополь его голову[62]. Столь же не­зависимым был и трапезундский паша Хаджи-Али, а властитель Египта мамелюк Али-бей думал уже возложить на себя египет­скую корону. [130]

Один современник так описывал положение в Малой Азии: «Все жители гор от Смирны до Палестины совершенно незави­симы и рассматриваются турками как неприятели... Они обра­зуют различные нации, которые имеют своих отдельных госуда­рей или сеньоров и которые исповедуют даже разные религии; те, которые вблизи Смирны, являются магометанами, далее сле­дуют курды, марониты, друзы»[63].

Курды, в частности, на которых так расчитывал Овнан, бы­ли по существу независимыми племенами. Д'Оссон, автор совре­менной «Картины Оттоманской империи», указывая, что многие районы страны даже формально не входят в состав эйалетов и не подчиняются местным пашам, перечисляет среди них целый ряд курдских «кантонов», управляемых своими наследственны­ми или выборными вождями; он насчитывает девятнадцать таких курдских районов в Члдырском эйалете, тринадцать в Диарбе-кирском и два в Мосульском[64]. Такие независимые курдские «рес­публики»  имелись и вблизи Муша, в районе Битлиса[65].

Двухлетний период везирства Мустафа-паши, а также пос­ледующие три года, предшествовавшие русско-турецкой войне, заполнены восстаниями и волнениями в различных частях