А.Р.Иониисян, Иосиф Эмин (ՀՈՎՍԵՓ ԷՄԻՆ). Глава шестая. Снова в Грузии.

[Исторический раздел] | [Оглавление] | [Библиотека «Вехи»]

_{а.р.иоаннисян}

_{ИОСИФ ЭМИН}

ՀՈՎՍԵՓ ԷՄԻՆ

ГЛАВА ШЕСТАЯ
СНОВА В ГРУЗИИ

Имя тбилисского священника Тер-Габриэла, письмо которого столь взволновало Эмина, нам приходилось уже упоминать, расскасызая о событиях 1764 г. Именно этот Тер-Габриэл приезжал в марте этого года с письмом от Ираклия к католикосу Симеону, и на его глазах разыгралась история с неудачливым посланцем Эмина Грикором, попавшим в руки ханских служащих. Именно на свидетельство Тер-Габриэла и поспешил сослаться Симеон в своем письме к грузинскому царю, сообщая последнему об этом неприятном происшествии. Но как мог знать в то время католикос, что он имел дело с тайным сообщником Эмина?

«Два с половиной года тому назад,—читаем мы в письме Тер-Габриэла, полученном Эмином,—когда вы были в Тбилиси и в хороших отношениях с его величеством, нашим благословенным царем Грузии Ираклием ... он и вы единодушно согласились дать мне рекомендательные письма, с поручением поехать в Эчмиадзин, чтобы добиться там от его святейшества католикоса жалованной грамоты для поездки в Армению под предлогом выпрашивания подаяний и сбора денег на восстановление и перестройку разоренной церкви Kains вне укреплений Тифлиса и этой отговоркой ввести в заблуждение магометанских правителей наших соотечественников в различных городах, провинциях и деревнях»[1].

Таким образом, еще во время пребывания Эмина в Тбилиси, весной 1764 г.[2] Ираклий, написавший как раз в то время письмо Овнану, одновременно принял решение отправить в За-[184]падную Армению своего личного доверенного Тер-Габриэла под предлогом сбора средств на постройку церкви. В связи с этим Тер-Габриэл поехал в Эчмиадзин в марте этого года. Но тут произошла история с Грикором, и Тер-Габриэл вернулся в Тбилиси. А вскоре, как мы знаем, царь выслал из Грузии Эмина.

Однако год спустя Ираклий вспомнил об этом плане и решил его осуществить. Объяснялось это, очевидно, новым обострением турецко-грузинских отношений, в связи с очередным турецким нашествием на Имеретию. Уже в июле 1765 г. кизляр-ский комендант Потапов сообщал о приближении к Грузии турецких войск и об отказе Ираклия, вопреки настояниям Порты, пропустить эти войска через свои владения для похода на Имеретию[3]. Положение Ираклия осложнялось еще тем, что русское правительство, заинтересованное в то время в поддержке мирных отношений с Турцией, старалось всячески избежать какого-либо конфликта с Портой из-за Грузии. На сделанный Портой Обрезкову запрос о поддержке Россией Ираклия, русский резидент счел даже необходимым отметить, что «сии доходящие к Порте известия, единыя коварства и происки недоброжелающих высочайшему вашему двору»[4].

Как бы то ни было, Тер-Габриэл отправился в далекий путь, чтобы выполнить свою секретную миссию. Об этом мы находим сведения в эчмиадзинском архиве, данные которого, таким образом, еще раз документально подтверждают точность рассказа Эмина и подлинность приводимых им писем и документов.

В эчмиадзинской «Памятной книге» мы находим следующую запись, сделанную в декабре 1765 г.: «Вне города Тифлиса была церковь, называвшаяся Камоевской, священники и прихожане которой не могли там молиться во всякое время из-за боязни лезгин. Тогда старший священник той церкви, которого звали Тер-Габриэл, задумал построить при помощи горожан церковь внутри города[5]. Но, так как он не получил от них помощи из-за их бедности, то дело осталось недоделанным. Тогда горожане, составив прошение, послали Тер-Габриэла к его пре-[185]освященству, дабы он дал ему грамоту на сбор пожертвований в пользу этой церкви. Вследствие чего его преосвященство дал ему грамоту на сбор пожертвований на восточные стороны»[6].

Подлинный текст этой грамоты, помеченной 5 декабря 1765 г., мы также находим среди писем и посланий католикоса. В ней говорилось об обязанности христиан взаимно помогать друг другу, а далее излагалась суть дела: прихожане Тер-Габриэла, чья церковь находилась вне города Тифлиса, не могли спокойно молиться из-за боязни лезгин; тогда Тер-Габриэл решил построить церковь внутри города, но местные горожане не смогли оказать ему нужную помощь, и он впал в долги; поэтому католикос предлагал, путем добровольных пожертвований, помочь ему завершить строительство церкви[7].

Предлог, как видим, был выбран удачно и католикос полностью поддался обману, выдав просимую грамоту, и тем самым, без своего ведома и против своей воли, облегчив выполнение секретного задания Тер-Габриэла. Из эчмиадзинской «Памятной книги» мы знаем точную дату отъезда последнего из резиденции католикоса: Тер-Габриэл, вместе с другим священником, приехавшим туда по своим личным делам, выехал из Эч-миадзина 7 (18) декабря 1765 г.[8].

О своей поездке в Западную Армению Тер-Габриэл сообщил Эмину следующее: «Вслед за тем я всесторонне выполнил данное мне поручение, разузнав о мыслях и настроениях всех, особенно народа Муша, где стоит церковь св. Иоанна, архиепископ которой Овнан от всего сердца хотел принять вас, при условии, [186] что царь Ираклий окажет вам небольшую помощь; об этом, по моем возвращении в Тифлис, последний был информирован, но отверг этот проект»[9].

Когда Тер-Габриэл прибыл к Овнану, в жизни последнего успели произойти крупные события.

Настоятель, монастыря св. Карапета уже давно находился на подозрении у Эчмиадзнна. Еще при католикосе Акопе с ним произошла серьезная размолвка по поводу пересланных ему денег, причем обвинительное письмо в связи с этим делом написал именно Симеон, бывший тогда епископом[10]. После смерти Акопа при выборах нового католикоса, была, как мы знаем, выдвинута и кандидатура Овнана, который, по убеждению Симеона, всячески старался добиться этого поста, а затем не хотел признавать его, считая свой престол равным престолу эчмиадзинского и иерусалимского патриархов[11]. Когда, вскоре после своего избрания, Симеон летом 1763 г. вынужден был на несколько месяцев переехать в Западную Армению, в ючкилисский монастырь, всего в двух днях пути от монастыря св. Карапета, и Овнан не счел даже нужным явиться к нему[12], то он стал относиться к последнему с еще большей подозрительностью и враждебностью. Вслед за тем, с разных сторон — «от многих лиц, как друзей, так и недругов» —до него начали доходить слухи о враждебной «святому престолу» и «вредноносной» деятельности настоятеля монастыря св. Карапета[13]. Наконец, весной 1764 г. из перехваченных писем он узнал о подпольной деятельности Овнана и его переговорах с Эмином и Ираклием.

Зная авторитет и популярность Овнана, католикос, видимо, не решился сразу же принять против него крутые меры. Он попытался сперва, не доводя дела до широкой огласки, лично воздействовать на него, и в этих целях вызвал его в Эчмиадзин. Об этом мы узнаем из дошедшего до нас письма Симеона к настоятелю ючкилисского монастыря Захарию от 8 декабря 1764 г., в котором католикос напоминал, что уже до этого вы- зывал его к себе вместе с Овнаном, но не получил никакого ответа, и поэтому вновь предлагал ему явиться в Эчмиадзин, не-[187]зависимо от того, как поступит последний[14]. Захарнй, действительно, приехал туда[15], Овнан же не явился. Раздраженный Симеон писал 16 февраля Захарию, что раз тот не желает приехать в Эчмиадзин, то и не нужно настаивать на этом[16]. Наконец, окончательно убедившись, что Овнан продолжает упорствовать, католикос счел необходимым предпринять решительный шаг.

5 июня 1765 г. он написал послание об отлучении от церкви и проклятии настоятеля монастыря св. Карапета. Мы приводили уже выдвинутые против последнего обвинения. Здесь следует лишь добавить, что за это время до Симеона дошли сведения и о личных выпадах против него Овнана, о том, что он его всюду поносил, «лаял» на него промеж себе подобных и писал письма, в которых осуждал его[17]. Нужно признать, что в этом была, несомненно, значительная доля истины: достаточно вспомнить приводимое Эмином письмо⁴ Овнана, чтобы убедиться, как резко отзывался он о католикосе. Но это объяснялось не личными чувствами. Овнан прекрасно знал о враждебном отношении Симеона к освободительному движению и не мог поэтому не осуждать его.

Отлучение Овнана вызвало в Западной Армении целую бурю. Настоятель монастыря св. Карапета был очень популярной личностью, имел большие связи в кругах зажиточной городской буржуазии и пользовался большим влиянием, и попытка Си- меона разом покончить с ним путем отлучения не могла не натолкнуться на решительное сопротивление.

Первым вступился за Овнана Махсут-бек. По его просьбе, он написал письмо в Ван своему родственнику Исагу-ага, «который был главой и как бы правителем города Вана»[18]. В Ван [188] обратился с письмом и сам Овнан. В результате, в августе в Эчмиадзин прибыли письма как от Исага, так и от граждан и всего армянского населения этого города. Все эти послания не только содержали настойчивые просьбы о снятии с Овнана от-лучения, но и требовали удаления из Вана эчмиадзинского «иви-рака» вардапета Багдасара, который за год до этого, т. е. в 1764 г. уже приезжал в Западную Армению и, по словам ванцев, оклеветал настоятеля[19].

Еще более интересные события разыгрались в городе Карине (Эрзеруме). 20 июля из Эчмиадзина выехал в Константинополь личный посланец католикоса махтеси Овнан, который должен был, между прочим, отвести туда грамоту об отлучении настоятеля монастыря св. Карапета[20]. Ему было поручено остановиться по дороге в Эрзеруме и дать прочесть там эту грамоту во всех церквах. Но когда, по его прибытии, об этом узнали тамошние именитые горожане, то они не только не допустили его огласить послание католикоса, но и задержали его в городе, уговорив не ехать в Константинополь до тех пор, пока они не снесутся с Эчмиадзином и не добьются снятия отлучения с Овнана[21]. Одновременно они вызвали к себе последнего, и тот явился в Эрзерум вместе со своими монахами, а также настоятелем ючкилисского монастыря Захарием[22]. Там к нему присоединились два представителя эрзерумских горожан, и вместе с этой внушительной свитой (а также злосчастным махтеси Ов-наном, так и не доехавшим до Константинополя), он выехал в Эчмиадзин[23].

Дело, следовательно, приняло совсем иной оборот, чем тот, на который рассчитывал Симеон. Отлучение Овнана натолкнулось в Западной Армении на самое решительное сопротивление, причем на его защиту выступили именитые горожане таких крупных центров, как Ван, Эрзерум. Это еще раз подтверждает [189] достоверность его сообщений Эмину о своих связях с «видными армянами» крупных городов Западной Армении.

Сперва Симеон хотел было настоять на своем, не ответил на ходатайство ванцев и послал в Эрзерум негодующие письма, требуя от махтеси Овнана немедленного отъезда в Константинополь и выполнения возложенной на него миссии[24]. Но вскоре он убедился, что при создавшихся условиях он должен уступить[25].

Когда Овнан явился в Эчмиадзин, то католикос тотчас же согласился снять с него отлучение, потребовав лишь его публичного покаяния. После соответствующей процедуры отлучение с Овнана было снято, о чем последнему было выдано соответствующее письменное свидетельство![26]. Католикос оказался также вынужденным выполнить требование ванцев об отозвании вардапета Багдасара и назначении ванским «ивираком» недавно проклятого им Овнана[27], который, вслед за тем, 7 сентября выехал вместе со своими спутниками из Эчмиадзина[28].

Вскоре после этого, в декабре того же 1765 г. или в начале 1766 г., в монастырь св. Карапета прибыл Тер-Габриэл. Только что пережитые события не могли пройти для Овнана бесследно. Правда, ему удалось избежать и ссылки и гражданской смерти, на которую хотел обречь его Симеон, удалось при помощи своих многочисленных покровителей и друзей в Западной Армении восстановить свое положение. Но сама настойчивость, с которой он добивался снятия отлучения, согласившись даже пойти на публичное покаяние, свидетельствовала, что при всем своем влиянии и всех своих связях, он не мог открыто противостоять католикосу. Слишком могуществен был авторитет главы армянской церкви, чтобы можно было открыто с ним бороть-[190]ся. Все это вынуждало Овнана действовать теперь с еще большей осторожностью. Неудивительно поэтому, что он и на этот раз повторил Тер-Габриэлу то, о чем писал до этого Эмину, а именно ставил осуществление планов восстания в Западной Армении в зависимость от прямой поддержки со стороны Ираклия. Тер-Габриэл доложил об этом по возвращении царю, но тот и на этот раз отмежевался от всех этих проектов.

«На своем обратном пути до возвращения в Тифлис,—читаем мы далее в письме Тер-Габриэла,—я счел необходимым посетить христиан-несторнанцев в стране Хой-Салмаст и нашел среди этой нации в деревне, называемой Хосров, монаха, ставшего римско-католиком и обратившего в католичество около 300 семейств из числа своих соотечественников, который уверил меня, что если вы отправитесь к нему, имеющему влияние на не-сторианских горцев, то он поставит вас во главе 18 тысяч из них. И он сказал также, что эти люди, живущие в высоких, почти недоступных горах и не платящие дани какой-либо магометанской державе, зная вас хорошо по наслышке. будут очень рады принять вас, если только вы дадите себе труд надлежащим образом руководить и предводительствовать ими. Я сказал ему, что вы нуждаетесь в деньгах. Он ответил, что они не требуют денег и хорошо знают, что он (Эмин.—А. И.) их не имеет; их оружие добудет все, что будет необходимо, как только он приедет туда, чтобы стать предводителем этих храбрых людей».

В заключение Тер-Габриэл писал Эмину, что если у него ничего с ними не выйдет, то он мог бы вернуться в Грузию к Ираклию, который очень сожалеет, что плохо обошелся с ним[29].

Теперь нам понятно, почему письмо Тер-Габриэла так заинтересовало Эмина и заставило его сразу же переменить свои планы на будущее. Он узнал не только о том, что Ираклий вновь был склонен принять его, но и о совершенно неожиданной возможности стать во главе нескольких тысяч горцев-не-сторианцев.

Об айсорах-несторианцах того времени, проживавших как в [192] пределах Турции (в Диабекире и Месопотамии), так и в Иране (западнее оз. Урмия) и об их политических настроениях мы находим очень ценные сведения в записке от 14 июня 1769 г., пересланной Ираклием через своего посла кн. Андроникова Панину. В ней мы читаем следующее: «Сирияны, которые состоят подле Персии и турецкого владения, между оными народами— весьма многочисленны и места гораздо удобные, вера их христианская и склонна больше верою армянскою, народ весьма к воинству мужественной: один год присылают своего человека из больших чиновных людей послом к нам и просят, чтобы совсем их оттоль снять и поселить в нашем отечестве. Из оных по-селений некоторыя части от нас вблизости и вотдалени, почему с нашей стороны намерение было оных от того места совсем снять и в поход выступить желали, для того однакож оное оставили и от нас им удовольствие во всем происходит; и как в том намерены были, но в тож самое время получили милость все христианство от всероссийского двора покровительство и милостливое сожаление возсияет, и принять изволит в свою протекцию, то в тож время от сирийского народа большую силу мы от них получим, и которой уже в околичности и близости, чтоб от нас дойти известие могло, то оноиже народ как оне никому не вподданстве, весь на нынешняго супротивника, турка, выступить заподлинно будут от нас соглашены обще на войну»[30].

Как видно из этого донесения Ираклия, айсоры считались народом «весьма к воинству мужественным». Многие их племена были фактически полунезависимыми—«никому не в подданстве». Они были настрооены очень враждебно в отношении Турции и Ирана. Как раз в описываемое нами время некоторые из них намеревались даже переселиться в Грузию, дабы проживать на территории христианского государства. Именно поэтому Ираклий и был убежден, что они охотно согласятся выступить против турок.

Общность исторических судеб сближала айсор с армянами. Несмотря на различие в вероисповедовании, айсоры чувствовали себя близкими к армянам, чтили Эчмиадзин и нередко прибегали к его содействию и помощи.

Вот характерный пример армяно-айсорских отношений того времени. В 1767 г. католикос Симеон выдал грамоту на сбор пожертвований двум айсорам, дети которых были взяты в плен [193] войсками Керим-хана и выкуплены одним джульфинским купцом, которому те остались должны. «Вследствие чего приехали эти айсоры, к его преосвещенству, умоляя дать грамоту на сбор пожертвований. И хотя они были айсорами, но ради христианской веры, дал им его иреосвещенство эту грамоту...»[31]. Случай этот любопытен в двояком отношении. Он, прежде всего, показывает общность положения армян и айсор, одинаково страдавших от гнета и произвола иранских ханов и турецких пашей; далее, на этом примере мы видим, как айсоры прибегали к помощи армян и как армянский католикос считал даже возможным выдавать им грамоты на право сбора пожертвований, кстати сказать, как среди айсорского, так и армянского населения.

Из другой записи, сохранившейся в эчмиадзинской «Памятной книге», видно, что именно армяне часто играли роль посредников между айсорами и грузинским царем. Например, в 1776 г. католикос выдал свидетельство о сборе пожертвований некоему хойскому священнику Тер-Хачатуру, который, вместе с одним айсором, ездил по важным делам к царю Ираклию и нуждался в этой бумаге, чтобы оправдать в глазах хойских властей свое путешествие[32].

Нет поэтому ничего удивительного в том, что один из влиятельных представителей айсорского духовенства, имевший сведения об Эмине, заявил Тер-Габриэлу о готовности айсоров выступить под его руководством.

Некоторого пояснения требует лишь тот факт, что Тер-Габриэл называет этого монаха католиком, обратившим в католичество восемьсот семейств своих соотечественников. Еще с XVI столетия Ватикан делал попытки подчинить несторианскую церковь Риму. Католическим миссионерам частично удалось добиться этого. Несторианский патриарх того времени Илья, в результате имевших место переговоров, признал главенство папы. Но к этой унии примкнула лишь часть несторианцев, которых называли в Европе «халдейскими христианами»; другие же продолжали поддерживать самостоятельную несторианскую церковь, во главе которой стояли католикосы (мар-шимуны)[33] [194]

Упоминаемый Тер-Габрнэлем айсорский монах являлся, следовательно, не католиком, в собственном смысле слова, а одним из представителей «халдейских христиан»—униатской несторианской церкви.

Вполне понятно, что перспектива стать во главе этих отважных горцев для борьбы против иноземных поработителей, не могла не быть для Эмина крайне соблазнительной. Прочитав письмо Тер-Габриэла, он тут же заявил Сукиасу, что готов вернуться в Армению и вновь возобновить свои попытки. Хотя Тер-Габриэл сообщал в своем письме, что Сукиас может выдать ему те шестьсот туманов, от которых он отказался в свое время в Брагунах, однако монах, по той или иной причине, не захотел выплатить всю эту сумму, а вручил ему только тридцать рупий. После этого Эмин со своим неизменным спутником Мовсесом Еаграмяном немедленно отправился в путь.

Путевые эпизоды, которые приводит Эмин в своей автобиографии, еще раз свидетельствуют о той известности, какую он приобрел среди местного армянского населения. Так, в одной деревне, где ему пришлось остановиться, крестьяне отнеслись с особой предупредительностью к нему и его спутнику, как только узнали, кто он. Там же он встретил молодого нахичеван-ского армянина, который стал всячески восхвалять его и расплакался от волнения, когда узнал, кто был его собеседник.

Район Шуши Эмин проехал ночью, дабы Ибрагим-хан не узнал о его возвращении. Но могущественный карабахский хан все же получил сведения об этом через своих многочисленных шпионов. В одной деревне ханский служащий, некий Хатам-бек, всячески пытался спровоцировать Эмина, избив нанятого им слугу, а потом предъявив последнему обвинение в том, что он является лицом, похитившим крупную сумму денег у грузинского царя. В результате Эмин и Мовсес провели очень тревожную ночь. На следующее же утро Хатам-бек внезапно примирился с ними и дал им даже в провожатые своего слугу-армянина. По дороге, однако, выяснилось, что этот слуга имеет недобрые намерения. Когда Эмин припугнул его, он признался, что получил задание убить его по приказу самого Ибрагим-хана; он был выбран с той целью, чтобы покровители Эмина, особенно русские, получили сведения, что последний убит не магометанином, а своим соотечественником-христианином. Мы видим, [195] насколько карабахский хан опасался Эмина и как он намеревался покончить с ним, узнав о его возвращении в Карабах.

Вскоре Эмин прибыл в знаменитый Татевский монастырь, где имел свидание с настоятелем Минасом[34]. Подробностей об этой беседе он не сообщает. Отметим лишь, что Татевский монастырь находился в то время в очень тяжелом положении[35] и рассчитывать там на помощь Эмин вряд ли мог. Проведя ночь в монастыре, он на следующий же день отправился с Мовсесом в Мегри и далее в Ордубад. Здесь ему пришлось задержаться довольно долго в ожидании попутного каравана, причем все это время он прожил в местном каравансарае.

Наконец, караван отправился в путь. Чтобы сохранить свое инкогнито и скрыть истинную цель своего путешествия Эмин сочинил небылицу о том, что направляется в Хосров по денежным делам. Он ехал с караваном в течение нескольких дней до того места, где разветвлялись пути на Хой и на Хосров. Здесь он покинул своих спутников и вместе с Мовсесом и нанятым им в Ордубаде слугой отправился в это местечко, которое еще и в XIX веке служило местопребыванием несторианского епископа [36] .

Отыскать айсорского монаха, которого звали Иоанн, оказалось нетрудно. Эмин открылся ему не сразу. Сперва он попытался узнать его настроения и проверить правильность сообщения Тер-Габриэла. Он убедился, что Иоанн на самом деле мечтал об освобождении айсор и армян от иноземного ига, всячески восхавлял Эмина и осуждал Ираклия и католикоса Симеона за противодействие его планам. Интересно отметить, что он был, очевидно, в курсе заговора Овнана, так как вспоминал об имевшейся в свое время возможности совместного восстания айсор н «курдистанских армян». Весьма вероятно, что этот айсорский монах и был тем лицом, с которым Овнан вел переговоры в то [196] время, когда он писал Эмину о готовности айсор примкнуть к предполагавшемуся восстанию.

Однако, когда Иоанн узнал, что имеет дело с самим Эми-ном, он сразу же заговорил по-иному. Он попросил своего гостя или немедленно вернуться назад, или отправиться к айсорам-горцам. Эти горцы были полунезависимыми племенами, в то время как айсоры-жители равнины находились в полной зависимости от хойского хана. Иоанн откровенно высказал опасение, что они могли быть истреблены хойским Ахмед-ханом, если бы Эмин задержался среди них длительное время. В случае же его поездки в горы, он обещал оказать ему содействие и написать рекомендательное письмо, тут же советуя ему, однако, не обольщаться надеждами на успех.

Повествуя об этом, Эмин опять-таки приписывает подобное отношение к себе своей бедности, которой он вообще склонен был объяснять многие свои неудачи. Но дело заключалось, очевидно, не в этом. Из его же рассказа можно уяснить, что именно разочаровало Иоанна и заставило его проявить такую сдержанность. Он сам приводит его слова о том, что горцы не поверят в то, что он—Эмин, если он явится к ним один без сорока-пятидесяти армян. Айсоры, следовательно, ожидали Эмина не одного, а во главе воинского отряда, хотя бы и небольшого. Далее Иоанн не только связывал планы восстания с помощью грузинского войска, но и прямо рекомендовал своему гостю вновь отправиться к Ираклию. Опять перед Эмином вставала роковая для него дилемма—или отказаться от своих замыслов, или заручиться содействием грузинского царя, поскольку не только его соотечественники, но и айсоры ставили любые планы восстания в зависимость от поддержки со стороны Ираклия.

Вскоре Эмин и сам убедился, что нет никакой надежды добиться чего-либо от айсор в том положении одинокого странника, в каком он в то время находился. Он вынужден был отказаться от поездки в горы, так как даже его верный спутник Баг-рамян не захотел сопровождать его туда. Оставалось лишь ехать снова в Тбилиси, где судя по письму Тер-Габриэла, он вновь мог рассчитывать на гостеприимный прием.

На обратном пути он чуть было не попал в беду. Служащий ханской таможни принудил его заехать в Хой, где глава таможни, некий тбилисский армянин, купец Меграб, выяснив его личность, немедленно сообщил о нем Ахмед-хану, как об опасном человеке, приехавшем в хойскую область с целью поднять восстание айсор или курдов. Низкий донос этот остался, однако, без последствий. [196]