[Исторический раздел] | [Оглавление] | [Библиотека «Вехи»]

 

 

_{а.р.иоаннисян}

 _{ИОСИФ ЭМИН}

ՀՈՎՍԵՓ ԷՄԻՆ

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1769 ГОД

 

I

Русско-турецкая война, начавшаяся в ноябре 1768 года, привела в движение все подвластные туркам народы. Мечта об освобождении от тяжелого ига казалось становилась близкой реальностью. Укреплению этих надежд содействовала сама рус­ская дипломатия. С самого начала войны царское правитель­ство поставило перед собой целью «возбудить» против турок хри­стианское население Османской империи. Русские эмиссары были посланы в балканские страны. В манифесте Екатерины к грекам и славянам прямо говорилось об освобождении подвластных Турции христианских народов, как об одной из основных задач начавшейся войны: «Увещеваем,—заявлялось там от имени им­ператрицы,—всех их вообще и каждый особенно полезными для них обстоятельствами настоящей войны воспользоваться к свер­жению ига и к приведению себя попрежнему в независимость, ополчаясь, где и когда будет удобно, против общего всего хрис­тианства врага... наше удовольствие будет величайше видеть христианския области из поноснаго порабощения избавляемый и народы руководством нашим вступающие в следы своих пред­ков»[1].

Слова эти звучали призывом не только для населения бал­канских стран, но и для всех порабощенных народов вообще, в частности и для армян. Надежда на избавление от многовеково­го гнета особенно усилилась среди армян к лету 1769 г., когда начали распространяться слухи о предстоящем вступлении в вой­ну против Турции Грузии и Имеретии и прибытии на Кавказ русских экспедиционных войск. Весть об этом произвела исклю­чительное впечатление на армянское население пограничных ту­рецких областей и сразу же привела к массовому переселению местных жителей на  грузинскую территорию.  Так, например,  12 [216] июня 1769 г. русский консул в Сальянах Суляков доносил, что «ныне известно есть, что из туретской области немалое число тамошних жителей с женами и с детьми, а при том и с своими имениями прибегнули под защиту грузинского принца Ираклия, прося ево, чтоб от него приняты были они в ево протекцию, ко­торые тем Ираклием и приняты»; «все,—сообщал он далее, го­воря о настроениях в иранских областях,—единодушно инаго ничего не желают, как того, чтоб предпринятое ея императорско­го величества противу Оттоманской порты намерение с добрым успехом окончилось, а при том, чтоб и они остались под высо­чайшею  ея  императорского величества  державою»[2].

Русско-турецкая война не могла не возбудить надежды и среди тех проживающих в России армян, которые уже давно ле­леяли   мечту   об   освобождении   своей   родины.

8 июня 1769 г. Коллегии иностранных дел был представлен очень интересный проект, предусматривавший освобождение ар­мянских областей и воссоздание независимого армянского госу­дарства   под   протекторатом   России[3].

Проект этот был представлен от имени «содержателя» астра­ханского шелкового завода «армянина Моисея Буниятова сына Сарафова». То был один из выдающихся представителей про­живавшей в России армянской буржуазии. Выходец из Ирана, Сарафов, по переезде в Россию, занял вскоре видное положение среди зажиточных астраханских армянских купцов. В 1763 г. специальным указом было предписано отвести земли «армянину Моисею Сарафову, который обещал развести в Астраханской губернии сады для заведения шелкового завода», и выдать ему кредит в сумме 10000 рублей[4]. В том же году «выехавшему из персидской области армянину Моисею Сарафову» было дано дозволенние «в постройке судов по Каспийскому морю». Когда же в дальнейшем астраханский губернатор, идя навстречу поже­ланиям русского купечества, сделал попытку отнять у него это право, то Канцелярией опекунства иностранных сразу же было предписано  губернатору,   «чтоб ему Сарафову в содержании су-[217]дов никакого препятствия не чинить, но еще и оказывать ему в том   спомоществование»[5].

Именно к этому «Мовсесу», как к одному из самых влиятель­ных армян, и обращался в 1767 г. католикос Симеон в связи с миссией посланного им в Россию монаха Давида[6]. В эчмиадзин-ском архиве сохранилось также письмо астраханского епископа Степаноса от 1 мая 1767 г. с жалобой на ряд лиц, в том числе на «Мовсеса, сына Буниата»[7]. Из письма этого видно, какую вы­дающуюся роль последний играл в то время в Астрахани; он пользовался там таким влиянием, что решался даже выступать против местного армянского епископа и брать под свою защиту лиц,   которых   тот   преследовал.

Этот богатый и влиятельный армянский предприниматель и негоциант, имевший связи в правительственных сферах и даже при самом дворе[8], представил упомянутый проект лично от свое­го имени. По своим словам, узнав о намерении правительства открыть фронт против турок «и с азиатской стороны», он счел своим долгом высказать по этому поводу свои соображения. «В рассуждении,—писал он в своей докладной записке,—что я азиатския поведении и обычаи несколько знать могу потому, что в
Персии в нашей Араратской земле мое рождение и отечество, а в Турции довольно для коммерции жительства, то о сем от усердия моего к России кому надлежит открыл, почему и при­казано мне о том сочиня подать мнение».      

Имеются, однако, все основания полагать, что Сарафов по­дал свое «мнение» если не от имени, то с ведома целой группы проживавших в России влиятельных армян. В конце своей док­ладной записки он предлагал запросить мнения ряда в Санк-Петербурге «жительствующих из национальных же армян людей знатных», имена которых тут же перечислял. Вряд ли, конечно он стал бы ссылаться на эти лица, если бы не был уверен в совпадении их «мнений» с высказанными им взглядами и сделан­ными им  предложениями. Среди перечисленных им имен мы на-[218]ходим не только имя армянского священника Шерестанова[9], но и имена ряда видных представителей армянской буржуазии, в том числе владельца шелковых фабрик и крупного негоцианта Григория Кампанова[10] и знакомого нам «гоф-ювелира» Ивана Лазарева, еще в начале шестидесятых годов интересовавшегося планами  освобождения  Армении  и  оказавшего  помощь  Эмнну[11].

Докладная записка Сафарова состоит, кроме введения и постскриптума,   из   четырнадцати   параграфов.

В целях «побуждения армянского народа» к выступлению против турок—говорится там—Российское государство распола­гает для связи с армянами коммуникациями как через Каспий­ское море, так и через Грузию. Первоочередной задачей поэтому является вовлечь в войну против Турции обоих грузинских ца­рей, т. е. Ираклия и Соломона, «ибо егда оныя цари явно от­кроются по самой истине турку противниками, то немалое чрез то туркам последовать может утеснение и упадок». Как только они обещают свою помощь, надлежит направить в Грузию од­ного из русских генералов с армейским корпусом, в котором бы­ло бы много штаб, обер и унтер офицеров, особенно знающих «инженерство», искусство фортификаций и подкопов, «со всеми при  них  принадлежащими  инструментами  и  машинами».

Одновременно надлежит выбрать «одного имеющего в Рос­сии свою фамилию, жену и детей, разумного, добраго состояния и верного человека» из русско-подданных армян и поручить ему [219] организовать воинский отряд из проживающих в Москве, Астра­хани, Кизляре, Моздоке и других городах России армян и гру­зин. Отряд этот должен быть набран на добровольных началах, причем жалование надлежит выплачивать лишь лицам необес­печенным; лица же зажиточные сами должны заботиться о сво­ем довольствии. «Армянский командир» должен находиться в подчинении командующего русским экспедиционным корпусом. Сформированный им отряд следует отправить вместе с русски­ми войсками в Грузию. Лица, завербованные в этот отряд, мо­гут использоваться не только как бойцы, но и для выполнения секретных поручений, как секретные агенты для разного рода раз­ведываний, для тайных сношений, под видом купцов и лекарей с   армянским   католикосом   и  меликами.

Поскольку посылка войск в Грузию потребует значитель­ных расходов, то предлагается следующий план финансирования этой экспедиции, без вывоза из России золота и серебра. Три армянских купца учреждают агентства в Петербурге, Москве и Астрахани и закупают на казенный счет товары, имеющие сбыт в Иране. Астраханский агент передает эти товары русским и ар­мянским купцам для продажи в Иране, получая от них векселя, суммы по которым выплачиваются командующему русскими экс­педиционными   войсками   в   Грузии.

Следующей основной задачей является вовлечение в войну против Турции армянских меликов. Автор проекта хорошо знал о разладе, происшедшем среди меликов, о подчинении некоторых из них Ибрагим-хану. Он выражал, однако, надежду, что Ирак­лию, совместно с командующим русским экспедиционным корпу­сом и армянским командиром, удастся склонить большинство из меликов на свою сторону. Если же «из них один или два и ни чрез какия способы склонности на то и делания иметь добро­вольно не похотят, в таком случае оным всем согласившимся ме-лнкам и царям грузинским обще с российским и армянским ко­мандирами можно склонить к тому страхом военной руки». При этом надлежит, однако, осведомиться о нуждах меликов—«и кто из них в чем-либо объявит недостаток, то тотчас того на­добно всем потребным, а именно, деньгами ль или мастеровыми и искусными в науках инженерами артиллеристами и прочими тому подобными людьми или воинскими орудиями и припасами, как-то пушками, ружьями и порохом и прочим удовольствовать».

Однако все переговоры с грузинскими царями и армянскими меликами должны держаться в секрете «и дотоль бы турок не мог ничего увидеть, доколи уже формальным образом время на­стоять   будет   вступить   с   ним   в   баталию». [220]

Далее следует изложение плана кампании. Автор докладной записки предлагает начать военные действия не с вторжения в турецкие области, а с захвата Еревана. Он указывает, что этот пограничный город имеет очень большое стратегическое значе­ние и русским войскам крайне важно иметь эту крепость в своих руках, как базу для развертывания операций против Турции. Ереван, однако, должен быть занят не путем открытого нападе­ния. «Для того, чтоб оной город был совершенно в дирекции и содержании российских войск, надлежит Ираклию с советом российских начальников употребить к тому какия-нибудь всемер­ный политическия способы, чтоб в оном персияне никакой вла­сти не имели и из него были выманены вон, и как сие учинено, будет, то вместо того определить ему, Ираклию, в тот город сво­его природного из грузинцов достойного и искусного к военным делам человека ханом, придав ему своего грузинского и армян­ского воинства для защищения, в коих число привмешать и на­шего российского корпуса принадлежавшую по рассмотрению партию, состоящую в военных, а наипаче в сведущих фортифи­кацию, артиллерию и протчих тому подобных науках..., а дабы о российских людях нимало знаемо персам и туркам не было, то оных в ту крепость Реван препровождать обще з грузински­ми и армянскими войски под именем и во образе платьем и про­чим   наподобие   грузинцов   и   армян».

Когда Ереван окажется, таким образом, под контролем рус­ских войск и весть об этом распространится среди турецких и иранских армян, то многие тысячи из них, особенно из числа людей холостых, «с крайнею охотою и усердным желанием при­бегнут в сию крепость Реван и к прочим грузинским границам и соединятся с нашими войсками в помощь на турка для избав­ления каждой единоверных своих братий от ига своего супос­тата».

После захвата Еревана должны начаться совместные военные действия против турок русского экспедиционного корпуса, грузинских войск и армянских отрядов. Ираклий откроет воен­ные действия нападением на близлежащие турецкие крепости Ахалцих и Карс. Войска, которые выступят из Еревана, должны напасть на Баязет, оттуда двинуться к Вану, «а потом есть ли Бог поможет и далее поступить каждому где способнее».

Когда русские войска вступят в турецкие области, то их си­ла возрастет еще в большей мере, благодаря присоединению к ним добровольцев из числа местных армян, «которыя с охотой присовокуплятся к нашим войскам на побеждение и искорене­ние   сих   варваров   пожелают».[221]

 

Особых расходов русская казна при этом нести не будет, так как в завоеванных городах можно будет брать не только «городовые доходы», но и налагать контрибуции на турок и даже на христианское население. В случае же крайней надобности, можно, не колебаясь, взять на покрытие необходимых расходов и церковное имущество—«не только имение церковное, но и ве­щи яко то сребрянныя и золотыя сосуды, кресты и прочее, доро­гие каменья, жемчуг и другое тому подобное»—«ибо лучше все сие взяв употребить для избавления христианского рода от рук иноплеменных на свободу, нежели не касаясь сего, а по недос­татку, оставить христианския души в руках мучительских на по-губление».

Затем автор проекта переходит к наиболее важному пунк­ту—о целях участия армян в освободительной войне против ту­рок. Он дипломатически оговаривается, что не знает наперед, что могут попросить мелики в награду за свою помощь, но, со -своей стороны, для «охотнейшего» «побуждения и склонения» их предлагает следующее: «Когда всемогущаго благоволением и счастием ея императорского величества и их при том обще с российскими и грузинскими войсками помощью турки будут за­воеваны, тогда, восстановить им из них же армян одного над всеми ими царя или владетеля по их атестатам, равно как у груинцов царь или у калмыков хан, которому и быть со всем тем армянским народом под единственною протекциею и покро­вительством как ея величества, так и высоких ея потомков и оных признать за своих верных подданных». В этих целях и в мирный трактат, который должен быть заключен с Портою От­томанской надлежит внести пункт с том, «что оной армянский народ есть точно верноподданный Российской империи и чтоб турок и ево подвластныя ни под каким предлогом им обид, на­силий и утеснения не чинили». Россия должна взять на себя обя­зательство оказывать армянам военную помощь в случае напа­дения на них соседей. Армянский же «владетель», со своей сто­роны, должен по первому требованию, предоставлять России военную и всякую иную помощь против любого неприятеля.

        Следующие параграфы проекта посвящены вопросу о необхо­димых мерах предосторожности для успешного осуществления намеченных мероприятий. Необходимо отослать поскорее назад в Грузию присланного оттуда митрополита (т. е. посланца Со­ломона митрополита Максима), чтобы не навлечь подозрения турок, которые в противном случае могут наводнить своими войсками грузинские границы и сделать затруднительным втор­жение на их территорию. Надлежит предписать русскому консу­лу в Иране отправить нарочного в Тавриз и Хой и осведомиться, [222] нет ли поблизости турецких войск, а если таковые имеются, то немедленно оккупировать побережья Каспийского моря. Преуве­личивать силы турок нет надобности, так как их войска не дис­циплинированы «и регул никаких в военных экзерцицнях, каковы есть в России не знают». Если в эпоху Надира даже персы раз­бивали их, то тем более им не устоять против русской армии и русской   артиллерии.

В случае успеха предложенного плана «всероссийская импе­рия наипаче от Бога и человек будет превознесена в славе и все вышеписанныя армянския и прочия пребывающия чрез мно-гия лета под игом сих варваров в заключении народы, сих ага­рян от злостных нападений и мучительных утесненей избавят­ся, и пребывая потом под всевысочайшим ея императорского ве­личества покровительством и протекциею, равно с национальны­ми российскими подданными, будут препровождать в жизни сво­ей златыя веки и спокойствие с неизреченной радостью».

В заключение автор докладной записки выражал готовность «письменно объяснить», относительно «пути ведущего чрез Пер­сию сухим и морским трактом до турецких границ и о прот-чем», если ему будет сделан соответствующий запрос.

Таков был проект, представленнный в нюне 1769 года рус­скому правительству Моисеем Сарафовым от имени целой группы проживавших в России влиятельных армян. Проект этот, сохранившийся в архиве Коллегии иностранных дел, представ­ляет, несомненно, большой исторический интерес. В нем преду­сматривалось освобождение армянского народа от чужеземного ига при содействии русских войск и создание армянского госу­дарства под покровительством и защитой России. Речь шла при этом не только об освобождении армянских областей, подвласт­ных Турции. Вопрос ставился, по существу, об освобождении всей Армении. Именно поэтому предполагалось начать воен­ные операции с захвата Еревана. Искренность рассуждений авто­ра докладной записки о стратегическом значении этой крепости весьма сомнительна. Под этим предлогом автор проекта стре­мился добиться лишь одного, а именно оккупации русской ар­мией, совместно с грузинскими войсками и армянскими добро­вольческими отрядами, территории Восточной Армении. Вос­созданное армянское государство должно было быть монархией, причем верховную власть предусматривалось вручить армянину, по-видимому одному из армянских меликов.

Интересно отметить ту большую роль, которая, согласно про­екту Сарафова, отводилась самим армянам в деле своего осво­бождения. Армяне не должны были уповать лишь на русские войска  или  оказывать им лишь пассивную помощь. Проект пре-[223]дусматривал не только создание специального добровольного корпуса из проживавших в России армян, во главе с «армянским командиром», но и широкое привлечение добровольцев из числа местного населения Восточной и Западной Армении, не говоря уже о самой широкой мобилизации средств, вплоть до использования церковной утвари.

Все эти идеи весьма напоминают планы Эмина о формирова­нии добровольческого отряда из русских армян для вторжения в персидские и турецкие области и организации там армянского повстанческого движения. Если припомнить, что Эмин вел свою пропаганду в России всего лишь за несколько лет до этого, что именно в Астрахани набрал он свой маленький отряд, что по еди­нодушному свидетельству и Ступишина, и астраханских властей его появление там произвело очень сильное впечатление на мест-гых армян, то можно даже вполне законно поставить вопрос—в какой мере проект 1769 года, обязан своим возникновением пред­шествующей агитации Эмина? В этой связи особенно интересно отметить, что, по его собственному свидетельству, будучи в Аст­рахани, он имел сношения с тамошними «армянскими купцами», видевшими в нем грядущего освободителя Армении и предлагав­шими ему поэтому щедрые дары[12]. А среди этих «армянских куп­цов» такие лица, как Сарафов и Кампанов, были в то время наи­более видными фигурами.

О судьбе представленного Сарафовым проекта мы узнаем из следующей ремарки, сделанной в Коллегии иностранных дел, одним из чиновников: «По сей записке докладывано было его сиятельству графу Никите Ивановичу Панину статским советни­ком Бакуниным, но его сиятельство по выслушают оной, не на­ходя ея достойною уважения, приказал только словесно надвор­ному советнику князю Моуравову, отправленному в Имеретию, объявить, чтоб он в бытность тамо разведал, и самого имере­тинского владетеля спросил, в какой конечной он и другия гру-глшския владетели с армянами находятся и могут ли они к че­му-либо с пользою, и каким образом употреблены быть и чтоб по соображении получаемых о том известей, он князь Моуравов и сюда донес. Такое ему при отъезде его объявление и действи­тельно учинено статским советником Бакуниным».

Как видим, Панин не обратил особого внимания на пред­ставленную ему докладную записку Сарафова. Его могла заин­тересовать лишь идея использования армян в военных действиях на кавказском фронте, хотя и к этой возможности он отнесся до-[224]вольно скептически. Дело ограничилось поэтому лишь тем, что решено было поручить отправленному на Кавказ князю Моура­вову разведать об этом на месте.

Моуравов, по прибытии в Грузию, выполнил данное ему по­ручение. 3 сентября, в своем донесении Панину, он сообщал, что Ираклий его «обнадежил, что живущих в Эреване, персидекой об­ласти, армян, кои по его уверению хорошие солдаты, может под­винуть против турок»[13].

Ираклий при этом повторил лишь то, что говорил еще до этого другому русскому представителя князю Хвабулову, имев­шему аналогичное поручение от кизлярского коменданта. Еще 24 июля Хвабулов в своем рапорте писал Потапову: «В продол­жение мое в Тефлизе, по словесному вашего превосходительства приказу, представлял я царю Ираклию о возбуждении с его сто­роны и арарацких армян ко общему составлению противу турок войны. Напротиву чего царь Ираклий объявил, что он весьма лехко их к тому возбудить может, якоже некоторая часть и под­данными ему не тех армян счисляются... и намерение имеет, воз-будя на войну и арарацких армян, от их стороны взять движение на турецкия города»[14].

Ведя переговоры с русским правительством, Ираклий и по собственной инициативе брал на себя обязательство, в случае предоставления ему помощи войсками, «вступить против турка в войну и чем возбудить .... и арарацких армян... и начать воин-ския поиски от арарацких гор и продолжать до самого Царягра-да»[15].

Деятельность Эмина в Грузии также не прошла бесследно. Очевидно не без влияния проектов и предложений Эмина Ирак-лий, начиная в союзе с Россией войну против Турции, сразу же стал строить планы об использовании в этой войне армян и о «возбуждении» их против турок.

Но пока в России и Грузии разрабатывались все эти проек­ты, армянское освободительное движение в самой Армении, в связи с начавшейся русско-турецкой войной, вновь переживало пе­риод подъема. И на этот раз выдающуюся роль в нем играл не­утомимый борец за свободу армянского народа, хорошо знакомый нам Овнан. [225]

 

II

Овнану не суждена была спокойная старость. Не прошло и нескольких месяцев после посещения его Тер-Габриэлом, как в монастыре  св.  Карапета  разыгрались  новые события.

В сентябре 1766 г. католикос Симеон, из письма самого Ов-нана, узнал, что тот вынужден был бежать из монастыря, нахо­дится в городе Балу (западнее Муша) и что из Константинополя послан десятник, чтобы доставить его туда[16]. Вскоре в Эчмиадзин поступили  и дополнительные сведения о происшедших событиях.

Мы уже знаем, что мушский Махсут-бек, столь тесно свя­занный с Овнаном, неоднократно бунтовал против турецкого пра­вительства. Такой его мятеж произошел, видимо, и летом 1766 г.[17], «от османского царя снова были посланы против него трое па­шей, чтобы, выступив против него, крепость его разрушить и го­лову ему снести»[18]. Во всей этой истории вновь оказался заме­шанным Овнан, и на этот раз снабдивший его деньгами[19].

Всех подробностей происшедших событий мы не знаем, но несомненно, что на этот раз дело приняло серьезный оборот. «Многие из братьев...,—читаем мы в эчмиадзинской «Памятной книге»,—бежав, там и тут прятались и, наконец, сам Овнан так­же бежав, стал скитаться по разным местам»[20].

Под влиянием этих событий в монастыре произошел раскол: часть монахов, недовольная действиями настоятеля, выступила против него и, видимо, это и явилось непосредственной причиной, побудившей его бежать оттуда[21].

Сведения обо всех этих происшествиях вызвали большое не­довольство в кругах армянского патриархата в Константинополе,[226] потребовавших немедленного  приезда  Овнана  в столицу для отчета[22].

До нас дошло письмо Овнану в Балу, написанное по этому повода константинопольским патриархом Грикором Басмаджяном[23]. В своем послании патриарх сообщал, что, по зрелому раз­мышлению, сам он и именитые константинопольские армяне наш­ли лишь один выход из создавшегося положения, а именно, что­бы Овнан «на время удалился бы с глаз притеснителей и прие­хал в город» (т. е. в Константинополь)[24]. Патриарх убеждал его не верить обманчивым слухам об улучшении положения дел в монастыре и не обольщаться лживыми надеждами. Он указывал, что уговаривает его приехать как друг, но намекал, что в про­тивном случае в отношении него будут приняты более энергич­ные меры. Он сообщал также о своем распоряжении приостано­вить пересылку пожертвований в пользу монастыря до того, как полностью не рассеется буря[25].

В то самое время, как шла эта переписка между Констан­тинополем и Балу, Махсут-бек собрал всех оставшихся в монас­тыре монахов, а также «именитых мужей области Муша и Ба-геша (Битлиса.—А. И.), как друзей, так и недругов Овнана», и заставил их написать послание католикосу с просьбой оказать помощь Овнану и восстановить его в должности настоятеля. Од­новременно, в этот критический для себя момент, он и сам напи­сал письмо Симеону, с просьбой заступиться за него перед Пор-той через посредство константинопольского патриарха и тамош­них влиятельных армян.

Положение католикоса было довольно трудным. Он, как мы знаем, относился неприязненно к Овнану и решительно осуждал его действия. Но, в то же время, он, видимо, опасался, как бы [227]

мушские события не имели серьезных последствий, и поэтому хо­тел поскорее замять все это дело. К тому же он был недоволен, что противники Овнана обратились не к нему, а к константино­польскому патриарху, а он всегда очень ревниво относился к своим правам и прерогативам.

Симеон, поэтому, на первых порах не поддержал противни­ков Овнана, а наоборот, постарался выступить в роли беспри­страстного арбитра. 5 ноября он написал письмо в Константино­поль, в котором, напоминая об отлучении и прощении им Овна­на, настаивал на восстановлении последнего в должности настоя­теля. Одновременно он потребовал прислать в Эчмиадзин вар-дапета Петроса, возглавлявшего монахов, недовольных Овнаном[26]. Более того, он счел необходимым, хотя и без всякой охоты, об­ратиться к турецкому правительству с ходатайством о прощении самого Масхут-бека.

Дальнейшие события, связанные с этим делом, рисуются в следующем виде. В апреле 1767 г. католикос пишет Овнану пись­мо, свидетельствующее, что к этому времени последний находил­ся уже в Константинополе[27]. Из другого его письма мы узнаем, что оставшиеся в монастыре монахи, вместе с Масхут-Беком (ре­шившим почему-то отмежеваться от Овнана)[28] обратились, спу­стя некоторое время, к католикосу с просьбой назначить настоя­телем упомянутого выше вардапета Петроса[29]. Симеон в своем письме к монахам монастыря от 18 июня 1767 г.[30] сперва отве­тил им отказом, но затем, в сентябре, переменил свое решение и написал послание о назначении Петроса исполняющим обязан­ности настоятеля[31]. [228]

Однако через три дня он получил от Овнана письмо, из ко­торого узнал, что влиятельные константинопольские армяне и патриарх приняли решение навсегда удалить Петроса из мона­стыря св. Карапета и всецело поддерживают его, Овнана³². Си­меон, хотя и был этим очень недоволен, все же принужден был затребовать назад свое послание о назначении нового настояте­ля. Он велел лишь передать Петросу, чтобы тот оставался в монастыре и не ехал в Константинополь[32]. Последний не пре­минул воспользоваться советом католикоса. Овнан, однако, со своей стороны, отказался вернуться в монастырь до удаления от­туда главы враждебной ему партии[33].

Время шло, а Овнан все еще оставался в Константинополе, приобретая там все большее влияние и пользуясь расположени­ем патриарха Грикора Басмаджяна[34]. В бумагах последнего мы находим собственноручное письмо Овнана от 1768 г., в котором речь идет о пожертвованиях в пользу монастыря св. Карапета, поступавших в течение предыдущих двух лет в распоряжение патриарха, а затем переданных ему как настоятелю монастыря[35]. Нам известно также, что Басмаджян совещался с ним по важным делам и выслушивал его советы[36].

В таком положении находился Овнан к моменту русско-ту­рецкой войны. О дальнейших событиях в его жизни мы узнаем, прежде всего, из документов, сохранившихся в архиве констан­тинопольского патриархата.

В своем послании от 20 августа 1769 г. патриарх предлагал верующим жертвовать в пользу монастыря св. Карапета, имев­шего большие долги. Он напоминал о том, что вследствие тяже­лого положения монастыря, настоятель вынужден был приехать в Константинополь и задержался там длительное время. «Но те­перь,—читаем мы далее,—благодарение Богу, удалось ему вновь вернуться на свой престол»[37]. Из этого послания мы узнаем, та-[229]ким образом, что в 1769 г. Овнан снова вернулся в свой монастырь.

Вторичное его пребывание там оказалось, однако, кратко­временным. Произошло нечто, заставившее его вновь удалиться из Армении. Очень ценные сведения на этот счет мы находим в другом письме патриарха от 1 июля 1770 г. Последний вновь об ращался с призывом к верующим жертвовать в пользу монастыря св. Карапета и, считая, очевидно, необходимым ответить на различные толки, писал, между прочим, следующее: «И не говори­те, что настоятель не находится на том святом престоле; этому не придаем значения, возлюбленные мои: выкиньте из вашей головы эти праздные мысли; настоятелю теперь, в это бедственное вре­мя, там не должно быть; не без причины я размышления сдела­но это, возлюбленные мои; надобность так требует, чтобы неко­торое время он вдали находился, до подходящего времени»[38].

Следовательно, в 1770 г. Овнан вновь покинул монастырь. Имелась какая-то очень важная причина, вынудившая его вновь удалиться оттуда, так что Басмаджян считал даже совершенно необходимым,   чтобы  он   некоторое   время   пробыл   вне Армении.

Что же произошло в 1769 г. в мушском монастыре? Почему после многолетнего пребывания в Константинополе Овнан по­спешил вернуться в свой монастырь и почему он вскоре должен был удалиться оттуда?

Ответ на этот вопрос дают следующие сведения, которые мы находим в автобиографии Эмина. «Эмин,—пишет последний, рас­сказывая о своем пребывании в Басре,—φ ас.χ оду я очень малую часть имевшейся у него суммы в 600 рупий, тщательно сохранял остальные деньги, все еще в надежде вернуться в Армению и в Муш, в Курдистане, в монастырь св. Иоанна, где жил тогда его единственный друг, отец Овна и, который припас восемь тысяч ружей (firearms, огнестрельного Оружия), готовый раздать их тем. кто их не имел»[39].

Русско-турецкая война все более разгоралась. С весны 1769 г. поговаривали уже о начале военных действии на Кавка­зе, о выступлении против турок грузинских владетелей и о при­бытии в Закавказье русских экспедиционных войск. Сбывались, казалось, давнишние мечты Овнана о вовлечении в борьбу про-[230]

тив Османской империи царя Ираклия и сбывались даже со сто­рицей. Вместе с грузинами шли против турок и войска великой северной державы. Такого исключительно благоприятного мо­мента самоотверженный борец за свободу родной страны упус­тить не мог. Оп поспешно возвращается в свой монастырь и, ви­димо, вновь приступает к подготовке вооруженного восстания, заготовив в этих целях несколько тысяч ружей для раздачи их «тем, кто их не имел».

Именно к этому времени, по словам Эмина, относится при­езд в Басру каких-то двух эмиссаров для переговоров с ним об организации восстания в Западном Армении. К нему явились, рассказывает он, два армянских мелочных торговца; один из них имел товаров на шесть тысяч рупий, другой четыре тысячи на­личными. Все эти деньги они предложили ему, если только он вновь вернется в Армению; они сообщили ему о начавшейся вой­не между Россией и Турцией, а также о том, что народ «Кур­дистана», т. е. южной Армении, давно ждет его и что сейчас са­мый подходящий момент для осуществления «плана». Совершен­но ясно, о каком «плане» шла речь: вопрос снова шел об орга­низации восстания в Западной Армении в благоприятных усло­виях русско-турецкой войны.

Далее Эмин рассказывает, что после непродолжительного размышления он одобрил их предложение и, со своей стороны, рекомендовал сделать следующее: сам он через Багдад и Иран отправится в Армению, а они должны добраться туда под ви­дом купцов, продающих по дороге товары на местных рынках. На этом они и порешили. Однако, спустя некоторое время, куп­цы эти стали проявлять колебания. Особенно сильное впечатле­ние произвела на них казнь в Басре «знаменитого Murn Vana с острова Харк» и семи других арабов. Они стали высказывать, опасения за свою жизнь в случае, если им суждено будет по­пасть в руки турецких властей, и он вынужден был расстаться с ними[40].

«Знаменитый Murn Vana», упоминаемый Эмином,—это из­вестный арабский вождь Meer Mohunna или Mir Mahenna, зах­вативший в шестидесятых годах у голландцев остров Харк в Персидском заливе. В 1769 г. против него восстали его же войска, и он вынужден был бежать в Басру, где был схвачен, заклю